ТРКЛЬ | Георг Тракль
Знаете такого поэта Георга Тракля? У него вообще, чтобы не соврать, слов сто, может двести, из которых все стихи состоят. Тем не менее, это же великая поэзия, огромная...
О Георге Тракле не принято говорить: желающие приобщиться к высокому искусству не ставят его дегенеративное лицо на аватарки, школьники, чтобы поэпатировать на уроках литературы, не декламируют его ужасающие стихи, а юные бездари-стихоплёты не стремятcя сравнивать себя с мрачным австрийским гением. Тем не менее, обладатель партбилета №4 прав: это великая поэзия, огромная:
Как дует ветер! Затухая,поют зелёные огни, забыл про праздничные дни, зал, в лунном свете утопая. Портреты предков умилённы, как тени из небытия, пространство затхло от гнилья, в круг собираются вороны. Из-под окаменевшей маски глядятся чувства прошлых дней всё искажённей и больней — заброшенно и без огласки. И аромат садов унылый к распаду ласково приник, как тихий и дрожащий вскрик над свежевырытой могилой.
поют зелёные огни, забыл про праздничные дни, зал, в лунном свете утопая. Портреты предков умилённы, как тени из небытия, пространство затхло от гнилья, в круг собираются вороны. Из-под окаменевшей маски глядятся чувства прошлых дней всё искажённей и больней — заброшенно и без огласки. И аромат садов унылый к распаду ласково приник, как тихий и дрожащий вскрик над свежевырытой могилой.
поют зелёные огни, забыл про праздничные дни, зал, в лунном свете утопая. Портреты предков умилённы, как тени из небытия, пространство затхло от гнилья, в круг собираются вороны. Из-под окаменевшей маски глядятся чувства прошлых дней всё искажённей и больней — заброшенно и без огласки. И аромат садов унылый к распаду ласково приник, как тихий и дрожащий вскрик над свежевырытой могилой.
Зальцбургский паренёк Георг жил вполне себе обычной бюргерской жизнью. Но, подобно нашему соотечественнику Иннокентию Анненскому, в силу слабого здоровья и затворничества тянулся к литературе и тёмной эстетике. Только вот высоким интеллектом и академическим весом, в отличие от того же самого Анненского, похвастаться он не мог: уже в начальной школе оставался на второй год, среднее образование получил с великим трудом.
Однако, после выпуска он двинулся в столицу, в Вену, где плотно занялся фармакологией — не в научных интересах, но в сугубо личных: да, в столице Тракль приноровился к популярным в то время опиатам, но больше всего его интересовал кокаин. Абсентные попойки уже вышли из моды, потому Георг, как настоящий декадент (а уровень его упадничества в достаточной мере показывает стихотворение сверху), с радостью принял новую моду на различного рода вещества.
Но не только это уродство привлекает к Траклю и его творчеству особенное внимание — у поэта было несколько братьев и сестёр, однако своеобразную любовь он испытывал только к одной из них — Маргарете. Показательно здесь стихотворение с говорящим названием "Кровосмешение":
Ниспосылает ночь на наше ложе проклятья: — Как греховен ваш экстаз! Ещё не отойдя от гнусной дрожи мы молимся: — Прости, Мария, нас! Цветы струят хмельные ароматы, и льстиво наши лбы бледнит экстаз, и бездыханным воздухом объяты, лепечем мы: — Прости, Мария, нас! Сирены громче, горячей жаровня, темней переживает сфинкс экстаз, дабы сердца стучали всё греховней, стенаем мы: — Прости, Мария, нас!
Так или иначе, никаких пруфов инцесту нет. Зато мифологема интересная.
Паразитья, мышей и крыс кишенье, мерцая лунный свет по полу гонит. И ветер, как во сне, кричит и стонет. В окне трясуться мелких листьев тени. В ветвях порхает птичье щебетанье, паучье ползанье на голых стенах. Пустодвиженье пятнышек смятенных. И в доме дышит странное молчанье. Гнилое дерево и хлам разъятый скользящим светом тронуты снаружи. Уже звезда блистает в черной луже. И светятся затылки старых статуй, других предметов контуры кривые и вывески поблёкшей шрифт нерезкий — быть может, краски лучезарной фрески: хор ангелов перед лицом Марии.
В каждом третьем стихе Тракля можно запросто отыскать упоминание Девы Марии, ангелов, прочей христианской символики. Тут всё просто: во-первых, австрияки всегда были католиками до мозга костей; во-вторых, декадент никуда без христианского мистицизма. Хотя бы просто эстетики ради.
Вот, например, стихотворение "Псалм" аж А. Г. Дугин заценил и самостоятельно перевëл (!!!):
Существует свет, погашенный ветром. Существует кружка, забытая в полдень пьяницей. Существует сожженный виноградник, где в каждый дыре набились тысячи пауков. Существует территория, которую до бела отмыли молоком. Умалишенный умер. Существует остров на Южном море, Где быть зачатым солярному богу. И уже начинают бить в барабаны. Мужчины исполнять свои военные танцы. А женщины покачивать бедрами, опутанные лианами и огненными цветами, Когда запевает море. О, наш утраченный парадиз. Нимфы покинули свои золотые леса. Чужестранца похоронили. Стремительно прошел проливной дождь. Сын Пана появился в образе земледельца, Заснувшего в полдень на раскаленном асфальте. Маленькие девочки играют во дворе, одетые в лохмотья душеразрывающей нищеты. Существует комната, наполненная аккордами и сонатами. Существуют тени, обнимающие друг друга перед ослепшим зеркалом. В окнах больницы греются выздоравливающие. Бледный туман канала несет в себе кровавые вздохи. Чужая сестра снова является в чьих-то дурных сновидениях. Успокоенно в зарослях орешника она играет со своей тенью. Студент, а может быть и его двойник, не отрываясь смотрит на нее из окна. За ним стоит или поднимается по винтовой лестнице его умерший брат. В сумерках коричневого каштана бледнеет образ молодого послушника. Сад погружается в вечер. На перекрестке дорог порхают летучие мыши. Дети домовладельца оборвали игру и ищут небесное золото. Последний аккорд квартета. Маленький слепой человечек, дрожа, бежит по аллее, А позднее его тень будет щупать холодную стену, окруженную сказаниями и священными притчами. Существует пустая лодка, дрейфующая вечером по черному каналу. В мраке старого госпиталя разлагаются остатки людей. Мертвые сироты валяются у садовой ограды. Из серых каморок выходят ангелы с запачканными нечистотами перьями. Черви спадают с их пожелтевших век. Площадь перед костелом темна и беззвучна, как в детские дни. На серебряных пятках скользят мимо прошедшие жизни. И тени проклятых спускаются к вздыхающей воде. Внутри своей могилы белый колдун играет со змеями. В полной тишине над полем, усеянным черепами, открываются золотые глаза Бога.
Возможно, будь на его пустом, суетном пути вспышка пассионарности, например, война или революция, то он заимел бы мотивацию жить. А пока что у него была только "Осень одинокого":
Плоды и хлеб — осенние приметы, желтеет летний блеск, тускнеют росы. Всё — в синеве; покров зелёный, где ты? Отлёты птиц, как песнь, грустноголосы. Вино отжато. Тихие ответы скопляет тишь на тёмные вопросы. Кресты на свежих холмиках застыли; и порыжелость леса стадо съела. Пруды скитанье тучек отразили; покой и важность в жестах земледела. А над соломой крыш расплавил крылья ветр голубой; земля перечернела. Гнездятся звёзды на бровях грезера; в коморке холодно и сиротливо. Исходит, угасая, ангел скоро из глаз влюблённых: их страданья живы. Шуршит камыш. О, жуткость! — у забора роса, чернея, каплет с голой ивы.
(если ничего не путаю, последний его стих до войны)
Война, кстати, в жизнь Тракля ворвалась, пускай и с опозданием: поначалу у венского полубогемного нарика выходило игнорировать и мобилизацию, и тяжëлое положение в Австро-Венгрии. Он продолжал грустить, нюхать и даже умудрялся публиковаться.
Но воевать пришлось, благо, роль Георгу подошла подходящая — ему, как фармакологу на гражданке, доверили ревизию за складами медикаментами. Думаю, очевидно, что с порученными ему сильнодействующими лекарствами он обращался недобросовестно.
Свирепым органам зимних бурь подобна угрюмая ярость племён, пурпурные волны битвы; нелучистые звёзды. Разбитые брови, серебряные руки - к раненым солдатам склоняется ночь. В тени осенних ясеней вздыхают души убитых. Тернистая пустошь всё туже сжимает город, с окровавленных ступенек гонит луна перепуганных женщин. В ворота врывается стая волков.
Это стихотворение, "На востоке", ясно демонстрирует, что нихера лучше Траклю от войны не стало — он не Юнгер и не Гумилёв, даже не Лермонтов.
Мало того, что война не помогла — она лишь усугубила и без того безумное состояние поэта. Служба давалась тяжело (хотя он уже служил раньше, в 1911 году), среди простых солдат было дурно: хотелось снова пить вино в Венеции, посещать литкружки в Вене и миловаться с сестрой в Зальцбурге, желательно, чтобы при всём при этом белый порошок не сдувался с ноздрей. Однако у Судьбы были свои планы:
Сон и смерть — два сумрачных беркута шумели всю ночь над моей головой: золотой человеческий лик поглощён ледовитым потопом вечности. О жуткие рифы разбилась пурпурная плоть, И плачет тёмный голос над морем. Сестра бушующей скорби, взгляни: тонет беспомощный чёлн под звёздами — и повела хоть бы бровью ночь.
Вопреки мольбам Тракля в стихотворении "Плачь", ночь бровью не повела: австрийцы получили мощнейшей пизды от Брусилова, тысячи солдат гибнущей империи осели мёртвым грузом на родных полях. Тех, кому не повезло выжить, пытался лечить Георг. Он и раньше регулярно пьянствовал на службе и использовал своё положение для получения очередной дозы, а теперь давление на и без того покорёженный мозг было невыносимым. Застрелиться Траклю не дали, и он ушёл из жизни в своём стиле: передознулся кокаином, умерев прямо среди своих сослуживцев, которых должен был спасать.
Весь ужас последствий поражения австрийских войск проклятый поэт отрефлексировал в стихотворении "Гродек":
По вечерам гудят осенние леса от смертоносных орудий, золотые равнины, и голубые озёра; над ними катится чёрное солнце; ночь окружает умирающих воинов, дикие вопли разодранных уст. Но тихо сгущается в почве лугов пролитая кровь в багровую тучу — обиталище гневного Бога и лунной прохлады; все дороги уводят в чёрное тленье. Под золотыми ветвями ночи и звёзд, в умолкшей роще зыбкая тень сестры приветствует души героев, истёкшие кровью лики; и тихо звучат в камышах тёмные флейты осени. О, горделивая скорбь! Чей железный алтарь великой болью питает сегодня горящее пламя духа ещё не рождённых потомков.
Но лучше всего будет попрощаться с Траклем через его magnum opus — стихотворение "Зло":
Осень: торжественно чёрное шествие по опушке леса; минуты немой разрушительности; сосредоточенный лоб прокажённого под безлистым деревом. Давно миновавший вечер нисходит по мшистым ступеням; ноябрь. Бьёт колокол, и пастух ведёт в деревню чёрных и красных коней. Под кустом орешника зелёный охотник потрошит дичь. Его руки дымятся от крови, и тень зверя вздыхает в листве, глядя поверх человека, — белеса, безгласна. Разлетевшиеся вороны; три. Их круженье подобно сонате из блёклых аккордов и мужественной тоски; тихо истаивает золотое облако. Мальчишки у мельницы жгут костёр. Пламя по-братски высвечивает одного, и он улыбается, зарываясь в свои пунцовые вихры; или это — вершина разрушительного убийства, и её обходит, раздваиваясь, кропотливый каменистый путь. Уже отцвёл барбарис, под соснами круглый год дремлет свинцовый воздух; страх, зелёная темь, задыхающееся бульканье тонущего: из звёздного пруда рыбак тянет огромную чёрную рыбину, лик жестокости и безумья. Голоса тростника, а за ними — враждебные души, и качает их в красном челне над стылой осенней водой некто, живущий в тёмных преданьях своего древнего рода, чьи глаза каменеют над ночами и девичьими страхами. Лик зла.
Что заставляет тебя тихо стоять на разрушенной лестнице в доме твоих предков? Свинцовая темь. Что подносишь ты серебряными руками к глазам; и никнут веки, как будто пьянеют от мака? Но и сквозь стены из камня видишь ты звёздное небо, Млечный путь, Сатурн; и он красен. Яростно бьётся о стену из камня безлистое дерево. Ты — на разрушенных ступеньках: дерево, звезда, камень. Ты — голубой зверь, что тихо дрожит; ты — бледный священник, убивающий жертву на чёрном алтаре. О, твоя улыбка во тьме, печальная и злобная, — от неё бледнеет во сне дитя. Красное пламя вырвалось из твоей руки и ночная бабочка сгорела в нём. О, флейта света; о, флейта смерти. Что заставляет тебя тихо стоять на разрушенной лестнице в доме твоих предков? Слышишь, в ворота стучит ангел хрустальным перстом?
О, преисподняя сна; тёмный переулок, увядший садик. Почти безвидна в синем вечере тень покойницы. Зелёные цветки опархивают её; она потеряла свой лик. Или он, бледный, склонился над холодным лбом убийцы в тёмном коридоре; обожанье, пурпурное пламя похоти; умирая, устремляется спящий по чёрными ступенькам во мрак.
Кто-то оставил тебя на распутье, и ты долго глядишь на пройденный путь. Серебряные шаги в тени корявых яблонек. Пурпурно светится плод в чёрных ветвях, и в траве сбрасывает свою кожу змея. О, непроглядная темь; пот, выступающий на холодном челе, и грустные грёзы спьяна в деревенском кабаке под чёрными прокуренными балками. Ты, кроме того — дикая пустыня, наволхвовавшая розовые острова из бурых табачных облаков, а из самого потаённого исторгшая дикий крик грифа, когда он возле чёрных скал обрушивается в море за добычей, — в бурю и хлад. Ты — зелёный металл с огненным ликом внутри, и он вырывается наружу, чтобы с кургана костей петь о мрачных временах и пламенном падении ангела. О, ты, отчаянье, ты с немым воплем падаешь на колени.
Мертвец навещает тебя. Из сердца течёт самотёком кровь и под чёрными бровями гнездится несказанный взгляд. Ты — пурпурная луна, когда она появляется в зелёной тени оливы.
И за ней бесконечная ночь.
Господин Бездна, специально для Поэтарки