О любви
Некоторые эпизоды из жизни, которые впоследствии наверняка окажутся важными, веховыми слабо поддаются бытовому описанию в духе перекурных разговоров, потому я напишу краткий очерк на тему посещения номер два.
Ровно год назад, находясь в состоянии ложной влюбленности, я посетила Толю в первый раз. Тогда это было будто не лично мне необходимо. Скорее, желание посмотреть витрину магазина, активно нахваливаемая моим спутником.
Толя Буддист был невысокий, крепкий мужчина, в тёмно-серой шаолиньской форме и светло-серых потёртых носках. Его передвижения были изящны и легки, он едва касался пола и был очень нежен в танце с пространством. Ты будто никогда не увидел бы его падение или хотя бы попытку споткнуться.
Квартира Толи Буддиста была однокомнатной. Большой зал по всему периметру обложен атрибутами разных конфессий: католический алтарь на табуреточке с двумя медными Иисусами, свечкой и светлым образом девы Марии, будто напечатанной на листе А4; несколько песочных горок с благовониями по разным углам; ловцы сновидений, картонный подвешенный масонский треугольник, как поделка четвероклассника; пара икон наряду с каллиграфическими мантрами на стенах, и что-то ещё вроде портрета вождя, но об этом не будем. Ни в коем случае это не было захламленной хибарой странного холостяка с причудой, скорее человека, принимающего свое изобилие интереса. Центр зала был свободным, расстелен ковер, положены подушки, венчала это все досочка для чайных церемоний, на которой вежливо приютились глиняные зверушки. Не помню точно, кто был в первый раз, но теперь это была лягушка.
Его лицо... Блаженное, без юродства — «мудрое». Толя Буддист всегда смеялся уголками глаз и лукавил своей половинчатой улыбкой. По виду — ему было не меньше трёх тысяч лет.
«Дочь моя, амулетная девочка». Он не мог запомнить имена, думаю, не видел необходимости. В «Чжуан-цзы» есть отдельная глава, посвященная жестокости знания имени. Имя предопределяет, и как прекрасно, что их можно забывать.
Выходя за порог ты навсегда забудешь то, чему он учил тебя. Это отложится внутри, но ценность обретется лишь тогда, когда ты сидишь на той пыльной подушечке.
Чтобы познакомиться с чаем ты должен взять пиалку, похожую на больничную утку, отвернув уголком от себя и сделать не менее двух вдохов. Затем Толя сделает первый пролив за пару секунд, следущий подольше, и так по нарастанию. Термосик с кипятком всегда встряхивался, лягушка обдавалась остатками прошлого чая. Глиняные чашечки на деревянных подставках с вырезанными иероглифами скользили по ковру до каждого гостя и опустошались крайне скоро. Со слов каждого из присутствующих я знала об этом человеке исключительно пару очевидных фактов: неизвестно сколько ему лет и все то, что имеется сейчас было тем же и семь лет назад.
Толю посещают по необходимости, но всегда возвращаются. Максим вернулся к нему спустя шесть лет и после нашего разрыва ходил регулярно. Я пришла спустя ровно год, и таких — десятки.
Год назад он задал загадку, когда, сидя у него на кухне, мы курили сигареты и смеялись:
В кувшине есть гусь, который вырос в нем и стал очень плотно прилегать к стеклянным стенкам, как вызволить птицу из кувшина не применив к нему никакой силы, не поранив при этом гуся и не разбив кувшин?
Ответов было множество, от взрезания стекла до убеждения самого гуся, что сидеть в кувшине нет никакой надобности. Я даже подумала, что при должной сноровке гусыня в кувшине может снести яйцо и оттуда выйдет другой, новый гусь.
— Толя, ну если залить в кувшин масло! Он же выскользнет!
Теперь же, придя, я обнаружила практическое решение этой загадки — гусь лежал на полке, слегка пыльный, уже без кувшина.
— Толь, а куда делся кувшин?
— Девочка пыталась решить загадку, а затем я уже собирал осколки по своему ковру — смеялся Костя.
Но для меня этого решения было недостаточно.
Феминизм, свиное молоко, система 3+1, католички, налог на религию, Питер, кроты в блендере, таксидермисты, Чжуан-цзы, Кастанеда.
Обсуждалось все, постепенно обретая пугающий смысл.
Я испытывала невероятно особое чувство ценности молчания, энергетические волокна, сквозь которые я проскальзывала чтобы что-то понять. В жизни это цепкая лоза, и продираясь через нее я чувствую боль и борьбу, а здесь — только танец, ведущий меня за собой. Толя читал мысли — несомненно, итоговый разговор, после которого мы разошлись, утверждал это окончательно. Он знал, зачем и почему я пришла к нему сейчас. Его теория не успокаивала от слова совсем, скорее уничтожала тебя навсегда, но приходя к этой точной пустоте — становишься мудрым странником, искренне жаждущим одного — покинуть тяжкое, бренное тело и пуститься в бессмертный пляс по другую сторону мира. Как же тяжела физика, как же обременителен язык, зубы и череп, как они давят на мой чистый импульс и мешают мне бежать стремглав. Как мешает тело, остановка длиною в жизнь в этом бесконечном пути человеческой души.