Камшот (ОРИДЖИНАЛ)
Королева Анна проснулась и сразу же легонько, подушечками пальцев прикоснулась к своему лицу, проверяя "паспорт" или, как его официально называли — камшот.
К Анне тут же подбежала дежурившая рядом фрейлина и пропела нежным голоском:
— Доброе утро, ваше величество, — И вручила Королеве обрамлённое золотой вязью зеркальце, а после этого, позвонила мелодичным колокольчиком, возвещая остальных фрейлин и слуг о пробуждении их божества. Конечно, колокольчики — это пережиток прошлого и можно было бы сказать умной колонке, чтобы она передала через другую умную колонку о том, что утро наступило, но во дворце использование гаджетов считалось пошлостью и развлечением для людей среднего класса, никак не для высшего общества.
Шорох платьев, и пять фрейлин уже вовсю хлопочут вокруг кровати — нежно расчёсывают волосы королеве, поправляют ей подушки, чтобы Анна могла с комфортом принять их следующую заботу. Когда первая суета стихла, в комнату зашла самая главная и близкая для Анны фрейлина — Елизавета. Только ей доверялось держать в своих руках главное сокровище государства — пузырёк с семенем короля.
— Семя утренней разрядки, совершенно свежее, с запахом вина и груши — таков был рацион Его Величества перед излиянием, — Отчиталась Елизавета.
Королева осталась к этой презентации равнодушна, отделавшись лишь благосклонной улыбкой, её внимательные глаза тем временем изучали отражение в зеркале. Слегка нахмурила лоб.
— Тут трещина, — Наконец она вынесла свой вердикт и мягко дотронулась до своей переносицы.
— Конечно-конечно, сейчас мы всё исправим, — Запели и закружились фрейлины, юбки снова зашелестели, и множество тонких нежных рук замелькали у лица королевы. Пушистые кисточки из соболиного меха порхали по лбу, щекам, подбородку, выравнивая и реставрируя ночной слой, особое внимание уделялось переносице, там, где обнаружился скол. Фрейлины были не равны в своей иерархии, поэтому некоторым не разрешалось дотрагиваться до Королевского лица и они помогали тем, что подавали эти кисточки и особые мази, выравнивающие сперму на коже. И только Елизавета была удостоена чести работать со лбом своей госпожи: сначала реставрировала неровности и потёртости, которые случились во время сна королевы, а после наносила на лоб госпожи новый слой семени, из принесённого ею же пузырька. Над остальным лицом работали уже другие фрейлины, они также старательно выравнивали полотно, стараясь при этом аккуратно заделать все трещинки мазями, а после ровным слоем наносили свежий камшот. Чтобы при этой долгой и утомительной процедуре королева не скучала, фрейлины старались развлечь её своей милой болтовнёй:
— Ах, Боже мой, моя королева, какой чудесный цвет! Сегодня сперма Его Величества особенно золотится при лучах солнца и вообразить невозможно, как она засияет на сегодняшнем балу, когда всё вокруг будет искриться! И ярче всего будет искриться ваше лицо, переливаясь этими редкими оттенками! Ваша красота затмит этот бал! Вино и груша, две сливы, немного сыра, а также мужественность Его Величества — всё это даёт неповторимую гамму, которая уже сейчас заиграла на Вашем лице! Как вы прекрасны, Ваше Величество!
В ответ на всю эту сикофантию Королева даже не улыбнулась: был нанесён свежий слой и малейшее движение мускулов на лице могло бы подпортить тонкую работу фрейлин. Нужно дождаться, когда слой подсохнет, но и после этого в течении всего дня Анна была вынуждена следить за своей мимикой — стараться не пользоваться ею вообще, сохраняя каменность и строгость в своём облике, что, в прочем, очень шло Королевскому статусу.
Между тем, лицо было покрыто камшотом полностью и начался процесс подсушивания этого нежного слоя: высшие фрейлины вытянули свои розовые губки, словно для поцелуя, приблизились к щекам своей госпожи и начали аккуратно дуть на них. Дыхание пахло цветами и свежестью, ведь перед этой процедурой дамы обязательно полоскали свой рот отваром из садовых роз — этот процесс назывался "очищение дуновения". Такое благоухающее дуновение было не только для того, чтобы усладить нос королевы, но и имело практичную пользу: семя насыщалось ароматом цветов и от Анны исходил благородный шлейф, а не тот запах, который бывает, когда сперма начинает тухнуть.
После подсушивания камшота, на него тончайшим слоем наносился прозрачный и практически невесомый закрепляющий лак. И после этого "паспорт" был готов. Только в таком виде королева Анна могла показаться на глаза всем остальным, включая и собственного мужа; лишь фрейлины были хранительницами этой тайны и могли видеть госпожу с несвежей и потрескавшейся спермой на лице. Все остальные при дворе всегда видели Анну в идеальном состоянии, и для Королевы иначе быть не может.
— Вставай, чёртова девка, ленивая дрянь! — Грязно ругалась на меня хозяйка. Я бы поспорила с тезисом о собственной лени, так как работала всю ночь до рассвета и потом просто заснула на полу от усталости. И сколько времени я успела вздремнуть? Судя по раскалывающейся голове — недолго. Возможно, я даже не уснула, а просто потеряла сознание — такое со мной происходит часто в последние дни. Вообще, не трудно и умереть, когда ты практически не спишь и совсем не питаешься. Мой организм настолько отвык от пищи, что перестал чувствовать голод, поняв, что все сигналы бесполезны и теперь он лишь пытается сохранить остатки хоть какой-то энергии, посылая мне обмороки. Жаль, что из этих спасительных обмороков хозяйка выводит меня довольно быстро: если я не очнусь от её ругани, то ледяная вода на моё лицо всегда приводит меня в чувство. Когда хозяйка обливает меня, то при этом ворчит: "Был бы у тебя камшот, то конечно я бы не тронула твоё рыло, камшот священен. Но ты же, тупица, решила выставить своё уродство, вот и получай!".
Она очень хочет, чтобы я была как все жительницы нашего Королевства: законопослушной и "порядочной". Но я не хочу участвовать в этом, это мой осознанный шаг. На моё мышление повлияли множество прочитанных книг, с помощью них я научилась формировать собственные мысли.
И вот что я думаю: этот мир не правильный. Почему у каждой женщины должен быть свой господин, чьим семенем она вымазывает лицо? Это же рабство! Далее, как же это меркантильно — носом, глубоко вдыхая, вынюхивать женщину на запах, определяя ценность спермы, а как же её личность? В общем, я за то, что все люди — личности. И это не зависит от пола и количества золотых! Личность — это характер, ум, польза или вред, принесённые обществу и судить об этой личности как раз можно по поступкам, но никак не по тому, какого запаха семя на лице! И есть ли вообще это семя на лице...
Хозяйка больно пнула меня и опять начала оскорблять за то, что я всё ещё валяюсь на полу. Тяжело встать, когда тело настолько слабое. Если бы меня кормили... Но не кормят, потому что я наказана за тот случай с осликом.
Дело в том, что у хозяйки есть старый ослик и она приторговывает его спермой. Всё это делалось, конечно же, в строжайшей тайне, ведь за такие махинации тюремный срок грозил и "дилеру" и покупательницам. Но, несмотря на это, товар пользовался спросом, потому что женщин, которые остались без партнёра, а значит не имели возможность нанести паспорт, было предостаточно. Конечно, есть государственный банк бесплатной спермы, но он находится в городе и из нашего села туда не наездишься. Срок за отсутствие камшота на лице огромный, мало того, иногда за это казнили, а вот нанесение спермы животного хоть и грубое нарушение, но иногда отделаться можно просто большим штрафом, уж точно не виселицей, поэтому бизнес хозяйки пользовался успехом. Но, не смотря на строгость тайны, махинация была обнаружена: полицейский-нюхач заметил подозрительный запах камшота у нашей покупательницы, та тут же раскололась и рассказала где купила ослиную сперму. За сотрудничество с полицией, кстати, её не стали сразу же везти в отделение, лишь запретили покидать село на время разбирательства. А вот за мою хозяйку взялись более сурово, были долгие суды и в итоге умному адвокату удалось убедить зал присяжных, что сперму осла никто не продавал, а та женщина с фальшивым камшотом сама выкрала семя, добыв его собственноручно, со взломом пробравшись в сарайчик, где этот ослик жил. Пока шли эти разбирательства и суды, мне было запрещено хоть как-то показываться людям на глаза. Я без камшота — преступник и положение хозяйки усугубилось бы при обнаружении полицейскими в её доме нарушителя закона. Но при этом, мои рабочие обязанности никуда не исчезли, я всё также тщательно драила и убиралась, просто стало меньше уличной работы. Во время всех этих разбирательств, хозяйка была не арестована и находилась дома, с подпиской о невыезде. Иногда к нам наведывались полицейские и тогда моей задачей было прятать ослика и прятаться самой. Ослика прятали потому что поначалу разыгрывался спектакль, мол, скотину украли, чтобы добывать камшот. Ход действительно хитрый, ведь в этой ситуации из преступницы хозяйка превращалась в обворованную жертву. Так что, завидев полицейские машины, я тут же бежала через чёрный вход в сарайчик, накидывала на осла специальный намордник, чтобы он не издавал звуки и уводила его в маленькую каморку в углу. Этот угол был тёмным, весь заваленный сеном и дверь, ведущую в каморку, было сложно увидеть, но не только из-за темноты, а потому что она была так хитро сделана, что сливалась со стеной. И вот там мы с осликом прятались, с замиранием сердца слушая, как полицейские ходят рядом за стеной, выискивая следы взлома и составляя протоколы. Органы власти приезжали трижды, и оба раза я успешно скрывалась, но в третий раз что-то пошло не так, может, я слишком поспешно надела намордник на ослиную морду и из-за этого он слетел в тот момент, когда мы сидели в коморке. В общем, животное закричало, возвещая полицейских о том, что ему тут не нравится. Далее, случилось чудо: когда нас обнаружили, то из-за темноты и некоторого замешательства окружающих, никто не заметил отсутствие камшота на моём лице и мне удалось по быстренькому проскользнуть мимо, выбежать в огород и спрятаться в кустах. Но меня никто и не искал, полицейские были заняты: они подрочили ослику, чтобы взять его сперму на экспертизу, также увезли с собой и хозяйку — теперь она обвинялась в даче ложных показаний. Но потом ей удалось выкрутиться: она придумала историю как её решили подставить, вернув осла обратно. Подозреваю, что тут не обошлось без взяток. Ну и может камшот хозяйки сыграл свою роль, потому что на её лице была сперма одного известного графа. Не знаю как это семя было добыто, в прочем, и не интересно.
Вот после этого случая меня перестали кормить, мол, не уследила за осликом. Но я по чуть-чуть подъедаю овощи с огорода, конечно, очень боясь, что мой грех будет замеченным.
Хозяйка замахнулась ногой, чтобы ещё раз пнуть и я всё-таки медленно поднялась с пола. Начался новый день и новая работа.
На сегодня у меня были такие задания: убрать коровник, прополоть грядки с картофелем и сходить на наш сельский базар. Конечно, между этими поручениями были припасены и прочие мелочи, такие как подмести там-сям, помыть полы и так далее, но самым сложным делом для меня оставался поход на базар — это место где мои принципы борются с инстинктом выживания: ведь нахождение в прилюдном месте без камшота заканчивается либо побоями в лучшем случае, а в худшем — могут за такое повесить. Тут я выбираю некую альтернативу: всё же не пачкаю своё лицо, просто накидываю на него платок, чтобы никого не смущать наготой. Но, надо отметить, прятаться под тканью тоже не совсем законно, всё же твой паспорт должен быть на виду — это как номера на машине: они должны читаться. Хотя, безусловно, к номерам меньше требований, чем к камшоту.
Базар закрывается в полдень, а это значит, что у меня полно времени на прополку грядок — заниматься огородом проще всего, когда солнце недостаточно высоко, иначе под пеклом легко словить солнечный удар. Покачиваясь от слабости и недавно перенесённого обморока, я отправилась к картошке. И здесь, около грядок, произошло важное: я полностью решилась на революцию, ну или как минимум на неслыханное дело: смыть камшот с женщин. Меня постоянно терзало это желание в одночасье уровнять оба пола и я уже давно обдумывала как это провернуть, и именно прополка картофеля направила мои мысли в сторону идеи. Произошло это так:
Я смотрела на картофельную ботву и сравнивала эти кустики с сорняками, которые выдёргивала, и в голове уныло варились мысли о том, что сейчас происходит очищение земли. Я очищаю эту землю от бесполезной травы, которая тянет на себя влагу и удобрения. Но ведь только там — под землёй лежат эти важные полезные клубни, сверху картошка — такая же трава, ничем не отличающаяся от сорняка. Не копнув, мы не узнаем что же прячется там внутри: пустой ненужный корень сорняка или клубень, который принесёт нам благо. Так и со слоем спермы: именно за ним находится истинное лицо, а ещё глубже — истинная личность.
С этими мыслями я ковырялась с сорняками, а между тем, солнце поднималось и уже начинало слегка подпекать мою спину. Я, выдернутая этим теплом из своих вялых фантазий о равенстве, подумала, что будет жарко наверняка, а значит вечером придётся поливать огород. Вот бы купить сюда автономную систему полива, но понятное дело, я обхожусь хозяйке дешевле этого куска шланга, а значит приобретать она его не будет.
Мои мысли заполнились мечтами о том, что неплохо бы обзавестись системой искусственного полива, может, всё же удастся уговорить на это хозяйку, можно сказать ей, что в освободившееся от полива время я смогу ходить в лес, чтобы собирать ягоды и грибы и в этом будет экономия для неё же самой. Всё же эти ягоды и грибы она сама ест. Дальше я углубилась в мечты о том, как стала бы меньше батрачить, по крайней мере, тяжеленые лейки с ледяной водой мне уже не нужно было бы таскать, а значит хоть какая-то радость. И тут мои мысли оборвала идея! Она стремительно молнией прошила все мои фантазии, уничтожив всё это в одночасье и вместо них я увидела отчётливую картинку: куча женщин и на всех них льёт такая вот система автополива, сперма течёт, обнажая лица и делая всех равными, без какого-то надуманного статуса. И когда эти женщины одновременно освободятся от клейма и взглянут друг на друга по новому, тогда они поймут, что вот эта смывшаяся с них субстанция — это же ерунда! Стрёмная масса подтухвшего белка, которая ничего не значит!
Где собрать женщин в кучку? Как одновременно смыть с них камшот? И опять же, система автополива: такое есть у многих торговых зданий, на складах, в офисах, в домах богатых — такая штука на потолке, которая разливает воду как из под душа, если случается пожар. Как жаль, что я не бываю в подобных местах, можно было бы устроить поджог. Хотя... Базар! Я пойду туда сегодня! Скорее всего там есть это противопожарное устройство, только не понятно как его активировать... Был бы у меня телефон или компьютер, то можно было бы спросить у нейросетки такую информацию...
Революционная идея смыть одновременно со многих женщин камшот так зажгла моё сердце, что я, хоть и пришла в жуткое волнение, но также и наполнилась уверенностью сделать это. Я чувствовала — это действительно самое важное дело в моей жизни, возможно, для этого момента я и живу. И поэтому я решилась на самое страшное: включить компьютер хозяйки и посидеть за ним, чтобы узнать информацию о том, как активировать этот противопожарный автополив. Конечно же, мне строго было запрещено прикасаться к таким вот личным хозяйским вещам, так что если меня обнаружат за компьютером, то это, наверное, закончится моей смертью. Так как я без камшота, то для государства меня не существует, а значит, о моей гибели даже никто не узнает. Со мной можно делать что угодно — такая плата за свободу души и лица.
Дальше, я полола уже без особых мыслей, только с тупым волнением, которое заставляло моё тело подрагивать. Я ждала, когда хозяйка уйдёт в гости, она всегда по утрам шла пить кофе к кому-то из своих многочисленных друзей. Время тянулось медленно, но всё же, этот момент настал: я услышала как хлопнули наши тяжёлые ворота. Всё. Хозяйка ушла. На всякий случай я подождала ещё некоторое время, вдруг она вернётся, забыв что-то дома или передумав пить кофе, но было тихо, а значит настало время действовать.
Я тщательно помыла руки, чтобы ни в коем случае не запачкать хозяйскую клавиатуру, и приступила к делу. Конечно же, компьютер был запаролен, мне не очень тут доверяли, не смотря на то, что я всегда выполняла все правила и была очень послушным рабом. К счастью, я уже давным-давно подсмотрела пароль и поэтому тут же его набрала, он подошёл. Ну а дальше ярлык нейросети "Клод" и вот я ему задаю вопросы. Нейронка мне рассказала про некоторые колбочки, которые трескаются от нагревания и после этого всё заливает водой. Чтобы понять как это воплотить в реальность, я расспросила Клода обо всех нюансах, также посмотрела в картинках как выглядят такие системы, полазила по различным сайтам. Конечно, было нервно: с одной стороны хотелось как можно больше информации изучить, но с другой — я всегда помнила, что хозяйка может невовремя вернуться, а мне ещё надо успеть подготовиться к моей диверсии. Поэтому, узнав самое основное, я поспешила очистить историю, удалить чат с Клодом и выключить компьютер. Пора искать тряпку и бензин, времени мало.
В чулане всё это нашлось. Я смочила тряпку бензином, потом завернула её в пакетик, чтобы она не воняла. Далее, нужна ещё палка. И верёвка. И спички. Всё это для того, чтобы сделать факел, он понадобится для моего плана.
Я металась по чулану в поисках этого всего, забежала и на кухню, украв коробок спичек. Всё. Всё готово. И я отправилась на базар.
У меня есть тёмный полупрозрачный платок специально для выхода на улицу и, конечно, он покрывал моё лицо и сейчас, когда я шла по деревенской дороге. Люди как всегда при встрече отворачивались от меня: понятное дело — без камшота я маргинальная личность. Да даже не личность, а пустое место. Солнце почти уже заняло свою самую высокую точку на небе и запекло ощутимо. Под платком моё лицо взмокло от пота — очень душно. Я уже заранее догадываюсь, что на базаре будет ещё хуже: он крытый, с куполообразной полупрозрачной крышей, которая сильно нагревается от солнца и обычно внутри помещения стоит невыносимый влажный жар.
И, действительно, когда я зашла внутрь этого продуктового рынка, то моё лицо начало совсем плавиться, а сердечко, часто бьющееся от волнения, забилось ещё сильнее и от этого душного марева. Сложно что-то соображать в таких условиях, а из-за ткани на глазах плохо что видно, не понятно где у них там эти системы автополива на потолке. Взгляд только-только сфокусировался на трубах, которые там под куполом исчерчивают его наперерез, так сразу же глаза залил пот и они заслезились от соли. Но и сорвать платок нельзя: это привлечёт ко мне всеобщее внимание, мне выгоднее, чтобы люди от меня отворачивались и старались не замечать, как они это делают сейчас.
Я отошла в неприметный уголок, встала к людям спиной, и чуть-чуть приподняла свой платок, стараясь при этом дышать ровно, чтобы хоть как-то утихомирить пульс. Сейчас нельзя терять концентрацию, а уж тем более нельзя падать в обморок.
Что ж, надо найти на этих трубах такие штучки, которые я видела на картинках в интернете, называются спринклерами. Я подняла глаза и, по прежнему следя за дыханием, начала скользить взглядом по этим трубам. Вот они эти спринклеры, нашла их. Но как же высоко! До них самодельным факелом точно не дотянуться. А если встать на прилавок? Или может тут стремянка есть? Но нет, так меня сразу заметят.
Клод рассказал как работают спринклеры, там всё просто: внутри них колбочки, которые взрываются от высокой температуры и после этого начинает литься вода, поэтому изначальный план был дотянуться палкой, с намотанной на неё горящей бензиновой тряпкой и взорвать эту колбочку. Так, мне бы понадобилось секунд десять, а значит, у меня было бы время убежать: быстренько устроить потоп и спрятаться где-нибудь. Есть и другой способ взорвать колбочку, более медленный: сильный пожар снизу, но вода хлынет не сразу, нужно, чтобы огонь разгорелся и жаркий воздух добрался до спринклера. Когда я всё это читала, то тут же отмела идею пожара, слишком опасное дело. Но теперь, видимо, мне оставался только этот вариант.
Не совсем понимая, что мне нужно делать, я медленно побрела вдоль торговых лотков в поисках чего-нибудь горючего.
Моё внимание привлекли картонные коробки в углу. Пустые, сложенные куски картона, которые будут хорошо гореть. Положить на эту груду бензиновую тряпку и пожечь. Успеет ли сильно разгореться? Вот бы усилить жар, ведь чем быстрее воздух прогреется, тем больше у меня будет времени спрятаться, когда всех начнёт заливать водой. А можно и не прятаться, притвориться, что я обычная крестьянка в толпе и мой камшот тоже смыло водой. Ведь мы же все станем одинаковыми... Кстати, есть ли спринклер над этими коробками? Мой взгляд пополз вверх и моё сердце, которое от духоты, волнения и болезненного состояния, трепыхалось уже с болью в груди, словно резко провалилось вниз от накатившей волны адреналина — да, спринклер над грудой картона есть! Всё складывается и это точно знак, что смыть камшот нужно сегодня, сейчас, в этот миг! Вот она я, вот тряпка, вымоченная в бензине, вот картон, автополив сверху, вот они женщины с камшотами на лицах — всё оно собралось в этой точке, чтобы это свершилось. От этого осознания неизбежного я пришла в такое волнение, что тело затрясло. Так-так, сейчас главное не выдать себя и не потерять способность мыслить. Камшот должен смыться водой. Как-то надо собрать женщин под этим спринклером.
Голова плохо работала: духота и волнение привели меня в почти что безумное состояние и мысли хаотично скакали, пытаясь составить план, но вместо плана выходили какие-то обрывки сумасшедших идей. Кинуть щеночка в пожар и тогда сердобольные женщины побегут его вытаскивать и тут на них хлынет поток воды? Но где я возьму щеночка? Или вот позвать их всех, так и сказать: "Дамы! Распродажа духов и бус!"... Но так я привлеку к себе внимание. А как одновременно и устроить пожар и сделать так, чтобы много женщин стояли в одной точке, причём, прямо возле этого огромного костра? Действительно, только если кинуть щеночка.
Можно закрыть дверь, вот эти огромные ворота базара! Хорошенько закрыть и тогда никто не сможет вот так быстро убежать, огонь разгорится и эти колбочки на спринклерах будут лопаться везде! И всех зальёт водой! С каждой женщины смоется её маска.
Я отошла от коробок, и, неспешно "прогуливаясь" вдоль прилавков, отправилась теперь к воротам, чтобы там подумать как их запереть. Сквозь тёмный платок на моём лице, глаза выцепили какие-то жёлтые пятна на одном из прилавков. Я пригляделась и поняла, что это масло — не особо интересно. Но когда подошла к воротам, то там уже сообразила, что это масло мне необходимо! Оно поможет моему огню разгореться! Нужно будет купить бутылочку, сделав это очень не подозрительно. Но теперь эти огромные двери: можно ли их закрыть? О да, с этой стороны они запираются примитивным обычным засовом, и пусть его легко будет открыть, когда случится пожар, но его наличие — уже хоть что-то. Надо будет действовать быстро: запереть дверь и тут же поджечь картон. Разлить масло, кинуть бензиновую тряпку и поджечь. Очень быстро. Нужно масло.
Я вернулась к прилавку и как можно более отстранённым голосом попросила бутылочку масла. Продавщица с отвращением в своих жестах отпустила мне товар: даже не смотря на то, что сквозь платок я плохо видела, от меня не укрылось как брезгливо дёрнулась её рука от моей с деньгами. Я уже привыкла к подобному отношению, ведь всегда хожу без камшота. Я никогда в жизни не наносила его на своё лицо.
Так, масло у меня. Теперь запереть ворота. Нет, они увидят, как я это делаю. Нужно отвлечь внимание. Пожар лучше всего для этого подойдёт. Так что план меняется: сначала поджог, потом быстро запереть ворота.
И мои ноги понесли меня к груде картона. В руках я сжимала бутылочку масла.
Достала из сумки целлофановый пакетик, он пахнет бензином. Никто на меня не смотрит, пакетик не подозрительный. Положила тряпку на картон и быстро открыла бутылку, плеснула маслом, стараясь делать плавные движения — резкие и суетливые привлекут внимание. Дрожащими пальцами ковыряюсь в своей сумке, где-то там спички. Нужно было заранее их достать, я теряю слишком много времени. Но наконец-то они извлечены из под завала всякой сумочной мелочёвки. Выуживаю спичку из коробка. Чиркаю, успев подумать, что пальцы могут быть в бензине, потому что я ими держала тряпку. Но нет, рука не загорелась, спичка ровно горит, огонёк всё ближе подбирается к ногтям. Я кидаю её в тряпку и она тут же охватывается пламенем. Резко отворачиваюсь и быстрым шагом отхожу. Но опять же, и свой побег стараюсь делать не суетливым, не бегу, просто иду, хотя и не чувствую своих ног — от волнения или просто слабости они словно отнялись. Но я как-то иду.
За спиной уже начался раздаваться шум, какие-то первые вздохи, лопатками ощущается тот момент в воздухе, когда люди ещё не совсем осознали что произошло, но уже почувствовали какую-то опасность. И, когда отнявшиеся ноги донесли моё полуобморочное тело до ворот, из того угла с коробками раздался вскрик и все как по команде повернулись в ту сторону, а я схватилась за ручку тяжёлой двери и потянула на себя, она начала медленно закрываться. "Ну давай, давай быстрее!" — мысленно торопила я её, но толстая пружинка сверху не давала вот так быстро взять и захлопнуть, хотя я, вложив все последние силы, рывками дёргала ручку на себя. Наконец-то дверь закрылась, я потянула длинный засов в бок, с некоторым усилием удалось его сдвинуть и всё, ворота заперты.
Я обернулась и окинула базар взглядом. Никто на меня не смотрит. Все столпились у пожара, вот он — повалил дым, я его и отсюда вижу, он уже высоко над головами, и рвётся всё выше к куполу. И тут эта толпа резко, как по команде, двинулась в мою сторону. Неужели они знают, что я это сделала? Но люди даже не посмотрели на меня, первые добежавшие отпихнули меня как мешающуюся мебель, и начали в панике дёргать ручку двери, не замечая, что она закрыта на засов. Сейчас они увидят этот засов, сдвинут его и все разбегутся! Дурацкие спринклеры ну давайте же! И в этот момент раздалось шипение воды из того угла, где я развела огонь. И почти сразу же сработал соседний спринклер и потом ещё несколько по цепочке. Друг за другом они начали включаться. Вопли стали слышны отовсюду. В это время кто-то открыл засов и начал толкать дверь наружу. Ага, наивные, не так-то быстро она открывается. Как только образовалась щель между проёмом и дверью, люди полезли в неё, пихая друг друга. Возле этой щели образовался прямо какой-то клубок тел: куча рук и ног тянулись наружу в этот просвет, а другие руки и ноги цеплялись за них словно бы затаскивая обратно. Все пихались, мешая спасению самих же себя.
А я стояла в сторонке и бездумно наблюдала, как меняется освещение в этом акте очищения: помидоры, персики и прочие овощи начали окрашиваться в оранжевый цвет, ловя на себе блики зарева. Вода текла уже со всех сторон, но и пламя не думало сдаваться: шипя и пригибаясь под струями, оно яркими змейками расползалось во все стороны. А я просто смотрела. В голове наступила тишина, ну или, честнее сказать — отупение. Дело сделано, теперь осталось только ждать, когда женщины — чистые и умытые, увидят себя и друг друга. Но им было не до этого! Да, сперма потекла с их лиц, но никто этого не замечал из-за яростной борьбы с дверью и друг с другом. Наконец, они кое-как начали протискиваться на улицу. А вдалеке завыли сирены — скорее всего, кто-то в этой панике сохранил хладнокровие и вызвал пожарных. Что ж, это хорошо для меня — будет ещё больше воды и ещё больше смытых камшотов.
И тут я краем угасающего сознания заметила, что сползаю на пол. Время словно бы замедлилось, и по пути к обмороку у меня осталось время на попытку понять что со мной происходит. Я поняла, что мои лёгкие забиты едким дымом, а жар вокруг сделался невыносимым, словно я внутри раскаленного металлического куба, хотя, в прочем, так оно и было. "А вдруг кто-то умрёт?" — подумала я и отрубилась окончательно.
* * * * * *
Королева Анна не занималась политикой. У неё была декоративная, но при этом важная задача: быть украшением Королевства, а также примером достоинства, добродетели и так далее, в общем, она работала живой иконой. Но тем не менее, Анна любила разбираться во всём происходящем в мире, возможно, для того, чтобы хоть как-то ощущать свою значимость, да и просто, чтобы уметь поддержать разговор на публичных мероприятиях. Поэтому она выделила время для ежедневного приёма в своём кабинете королевского информатора. Это был специальный человек, в чьи обязанности входило читать различные газеты, сайты, новостные каналы на разных языках, переводить всё это, отбирать самое важное и потом зачитывать Анне. Так, с помощью этого информатора, Анна узнала о гололицых анархистках, которые начали появляться во всех городах Королевства и, сегодня не представляющую угрозу, они, тем не менее, довольно быстро объединялись в свои кланы, вербуя всё больше и больше женщин, промывая им мозги и заставляя смыть камшот с лица.
— В чём их суть, чего они хотят, какие методы их борьбы и что делает полиция? — Спросила Королева.
— Суть их в том, чтобы ходить с голым лицом. Хотят, чтобы все женщины так ходили. Борьба — активно привлекать новых последователей.. Последовательниц. Также, вооружены водяными пистолетами и прочими различными устройствами для полива водой, ею они смывают камшот с различных гражданок, стараются устраивать такой душ в более многолюдных местах. В данный момент мы издали указ для женщин, запрещающий им собираться в одном месте, мы им объяснили, что это для их же безопасности. Полиция, естественно, старается пресечь все подобные акты, также активно ловит преступниц. На данный момент ими поймано уже 117 анархисток.
— Почему вообще возникла эта проблема?
— Фанатизм к Марии. Мария — их новый идол. Это женщина, 32 года, гололицая всю свою жизнь по своим преступным убеждениям, но, покрывающая себя платком, поэтому её не сажали в тюрьму, только постоянно штрафовали и лишили всех социальных страховок, субсидий, гарантий и прочего взаимодействия с Королевством. Также, её, естественно, не брали на работу, поэтому она нелегально работала помощницей по хозяйству у одной деревенской жительницы. Если вам нужна информация про эту жительницу, то я ею владею.
Так как Анна ничего не сказала, то информатор продолжил:
— Мария месяц назад устроила поджог на их единственном, но крупном базаре. В результате этого, от огня и дыма пострадало девять человек. Смертельных исходов среди граждан, находившихся в тот момент на базаре, нет, не считая саму преступницу, но один ребёнок оказался в реанимации. Сейчас его жизни ничего не угрожает и он идёт на поправку. Также, нанесён репутационный удар по многим женщинам, потому что система пожаротушения смыла камшот. Сейчас с ними работают психологи. И, конечно же, поджог нанёс колоссальный финансовый ущерб.
Саму Марию нашли задохнувшейся от дыма. Врачи констатировали смерть и сейчас она захоронена за счёт Королевства, так как родственников или людей готовых организовать похороны не нашлось. Расследуя это дело, полиция перетряхнула все личные вещи преступницы. В итоге из интересного был её дневник, который больше похож на сборник запрещённых лозунгов и противозаконных идей. Вскоре, из-за халатности людей, расследующих это дело, копии этого дневника оказались в руках общественности...
Королева по прежнему молчала. Ни одна мысль не промелькнула в её больших грустных глазах. Тем не менее, информатор поспешил заверить:
— Виновные в халатности сотрудники уволены и переданы под суд. Король уже распорядился казнить их, ведь, собственно, после того, как записи дневника были распространены, тогда и началась волна анархисток. Записи сильно их впечатлили, а автор — Мария, у них теперь вознесена чуть ли не в ранг святой, умершей за то, что они считают правдой.
— И в чём же их правда? — Наконец-то задала вопрос Анна, хотя в её тоне читалось всё то же безразличие.
— Мол... — Информатор на секунду задумался, — Я пытаюсь точнее сформулировать. В общем, идея оппозиционерок в том, что камшот пережиток прошлого, когда женщины были чем-то вроде скота — это прямая цитата, приношу извинения Ваше Величество за грубость цитаты.
— Глупость какая-то, — Сказала Анна.
— Идея этих анархисток в том, чтобы отказаться от ношения камшота, а также убрать понятие "статусность". В общем, хотят большого переворота в укладе нашего Королевства, переписать половину Конституции.
— Да. Сейчас полиция и Королевская гвардия прилагает все силы, чтобы как можно скорее устранить зарождающуюся секту. Бунт будет подавлен до того, как он случится.
— Принеси мне этот дневник, — Приказала Анна.
Информатор объяснил, что сам дневник утерян, но пообещал принести копии записей и перешёл к другим новостям.
Следующие несколько дней Анна читала дневник. Не то, чтобы он был настолько большим, что нужно было потратить на его полное прочтение много времени, просто Королева долго обдумывала различные тезисы, написанные там. Также, её сильно поразили некоторые истории и Анна не продолжала чтение, до тех пор, пока штурмующие её сердце эмоции не укладывались тихой рябью обратно, туда, откуда они появились. Особенно испугала Королеву история про ослика, было страшно представить какого это — прятаться в чуланчике, зная, что если полицейские обнаружат, то могут казнить и вот ослик издаёт звук... Но были и другие, не менее острые по накалу, рассказы у Марии. Так, например, она со всей живописностью и пронзительностью поведала о своём двенадцатом дне рождения — дне, который в Королевстве назывался "Посвящением":
"Мне было двенадцать, и я знала, что этот день придёт, как знает каждая девочка. К нему готовятся, как к празднику: мать шьёт дочери белое платье, отец договаривается с семьёй будущего „покровителя", подруги завидуют или радуются — в зависимости от того, чей покровитель богаче. Моя мать умерла, когда мне было девять, и отец растил меня один. Он был тихий, пьющий, нежный человек, из тех мужчин, которые не понимают зачем всё устроено так, как устроено, но и не имеют сил что-либо менять. Покровителя он мне не нашёл, потому что мы были бедны, а бедность в деле подбора покровителя — это как прийти на рынок без денег: тебя пустят, но ничего не продадут. Поэтому, по закону, мне полагался камшот из государственного банка — анонимное донорское семя, без имени, без запаха, без статуса. Самый низший сорт.
Утром отец разбудил меня и долго сидел на краю кровати, не говоря ни слова. Потом сказал: „Мария, сегодня надо." Он сказал это непривычным для меня виноватым тоном, будто извинялся или словно ему стыдно.
Мы пошли в муниципальный пункт Посвящения. Там стояла очередь из девочек в белых платьях, некоторые с матерями, некоторые с обоими родителями, две или три — с целыми делегациями родственников, принаряженных, торжественных. Мы стояли вдвоём. На мне было платье матери, перешитое отцом — криво, потому что он не умел шить, но старался. Я помню, что левый рукав был длиннее правого и я всё время его подтягивала.
Очередь двигалась быстро. За дверью кабинета девочка проводила минут пятнадцать и выходила уже другой: с неподвижным лицом, с этим влажным блеском, в этот момент девочки начинали учиться не использовать мимику. Некоторые выходили гордые — видимо, у покровителя был хороший камшот, дорогой, статусный, и подруги ахали и разглядывали. Другие выходили тихо, пряча глаза — значит, анонимный, казённый, как у меня будет.
Когда подошла моя очередь, отец сжал мне руку. И вот тут случилось то, из-за чего я пишу всё это сейчас и из-за чего вся моя жизнь пошла так, как пошла. Я посмотрела на него и увидела, что он плачет. Мой отец, который не плакал на похоронах матери — я точно помню, он не плакал, он просто стоял и молчал — сейчас плакал. Слёзы текли по его щекам совершенно свободно, потому что на его лице не было ничего, что могло бы от них пострадать. Мужчинам камшот не нужен, мужчины — источники, а не носители. И я подумала: вот, он плачет, и ему можно, его лицо — его, оно двигается, оно живое. А через пять минут мне это будет нельзя. Через пять минут мне объяснят, что мимика — это порча документа.
Я сказала: „Папа, я не пойду."
Он посмотрел на меня, долго смотрел. Я видела, что в нём происходит борьба, в глазах, так быстро высохших от слёз и теперь сосредоточенных, мелькали сомнения. Отец держал меня за руку и я чувствовала, как он то сильнее сжимает мои пальцы, то ослабляет хватку.
А потом мы ушли. Просто развернулись и ушли, мимо очереди девочек в белых платьях, мимо матерей, мимо чьей-то делегации с цветами, и никто нас не остановил, потому что никому не было до нас дела — мы и так были никем.
Дома отец сварил мне какао. Мы сидели и пили его молча. Это был лучший день рождения в моей жизни и, наверное, последний хороший день вообще, потому что через неделю пришёл штраф, а через месяц — повестка, а через три месяца отца вызвали в суд за уклонение от обязательной процедуры Посвящения несовершеннолетней. Штрафы копились. Отец начал пить больше, не от горя, а от того же бессилия, которое было в нём всегда. Через год его не стало. Сердце, сказали врачи. Так банально и просто, так, как обычно и заканчиваются подобные истории.
Мне было тринадцать, я была сирота, без камшота, без документов, без права на медицину, образование, работу, жильё. Всё, что у меня было — это лицо, которым можно было плакать, и я этим пользовалась.
Потом плакать я перестала. Не потому что стало легче, а потому что слёзы — это тоже роскошь, на которую нужны силы, а силы нужны были на другое: на то, чтобы не умереть. Меня подобрала хозяйка, которая хотела бесплатную работницу, и я стала ею. Мне было тринадцать и я уже понимала, что моя свобода — это мой приговор, но менять его на камшот я не собиралась. Потому что в то утро, когда мой отец заплакал в очереди, я увидела единственное честное лицо среди сотни нарисованных. И если мой обычно слабый духом отец, будучи всю жизнь бесхребетным, вдруг проявил волю и стойкость, лишь бы не запачкать моё лицо, то я продолжу его последнее дело, я не предам тот идеал, за который он умер."
У Королевы Анны щемило сердце, когда она читала эту историю. Но не только этот, многие рассказы из дневника вызывали слёзы. Анна впечатлялась так, что даже утратила спокойный сон. Её рассеянное состояние заметил даже сам Король, правда заметил не лично — ему доложили слуги о болезненном состоянии Королевы. Вечером за ужином в неформальной обстановке состоялась встреча супругов.
— Анна, дорогая, Вас что-то тревожит? — Спросил Король после пары глотков вина.
Анна тоже отпила из своего бокала, мельком посмотрела на своё отражение в его стекле — всё та же белая маска, и поспешила ответить:
— Спасибо, что интересуетесь, мне ценно Ваше Королевское внимание. Отвечая на Ваш вопрос, признаюсь, что, да, в последнее время одолевают грустные мысли. Связаны они с... — Тут Анна запнулась, — С камшотом...
Воцарилось молчание, Король ждал объяснений.
— Я понимаю, что это важнейший пункт в конституции, — Тут же поспешила заверить Анна, — Это не просто пункт, это половина самой конституции! И вообще, это политика, а в политику, согласно нашей договорённости, я не лезу. Поэтому, извините, Карл, что я начала этот разговор.
— Что ж, — Сказал Король, — Скорее всего новости о зарождающемся, но так и не родившемся и уже устранённом обществе юных бунтарок, как они себя сами называют — "гололицие", впечатлили Вас, дорогая. Не стоит об этом беспокоиться, это забота полиции и суда, которые справляются со своей задачей. Всё под контролем и можно про этот случай забыть, потому что он не стоит внимания.
На следующий день информатор зачитал для Анны новости, ни разу не упомянув "гололицых". Она сразу же поняла, что это распоряжение Короля и пожалела, что затронула эту тему во вчерашней беседе с ним. Но дело сделано и информацию не узнать уже никак — даже интернет у Королевы содержал ограничения: у неё была возможность заходить только на те сайты, которые одобрил Король. Поэтому оставалось лишь перечитывать дневник. Анна чувствовала себя одинокой, потому что очень хотелось обсудить различные мысли из этого дневника, а было не с кем: фрейлинам, даже самой старшей и поверенной, она не доверяла, зная, что кто угодно доложит Королю абсолютно всё. Её супруг, как говорят, хорошо управлял Королевством, и для этого он обладал властной натурой и контролировал всех, особенно ближайшее окружение.
Не удивительно, что Мария — автор дневника, стала единственной подругой для Анны, окружённой одиночеством и лицемерными врагами. Королева столько раз перечитала все эти рассказы, что ей уже и не нужен был бумажный текст перед глазами — он отпечатался в памяти. И она всегда носила этот текст в своей голове, брала его на различные приёмы, ужины, и танцуя на балу, кружась в вальсе с первым главой Королевства, видела вокруг себя не роскошных дам с самым лучшими камшотами на лицах, а несчастных, лишённых собственных черт, одинаковых рабынь. И их так много, куда не глянешь — везде эти застывшие бледные маски. И так хотелось, чтобы они все прозрели, осознали правду, увидели себя со стороны и своё положение в обществе. "Даже самый ценный камшот держит в том же рабстве, как любой другой камшот" — писала Мария. И Королева это осознала, прочувствовала и теперь видела мир точно также, как авторка дневника. "Если одновременно все женщины смоют с себя семя, то мы навсегда обретём свободу" — ещё один лозунг Марии, который зажёгся томительной идеей в сердце Анны. И эта идея разгоралась, подтачивая изнутри и отравляя жизнь. Так, например, Анна впервые ощутила отвращение на утреннем ритуале: когда по лицу порхали кисточки, ровно размазывая самое ценное семя королевства, её вдруг затошнило от запаха, исходившее от собственного лица. Как человек не видит собственный нос, пока не задумается о нём, так и Анна раньше не замечала вони протухшей спермы, теперь же от него невозможно было спрятаться! Весь день Королева раздражалась тем, что её жизнь отравляет постоянный запах под носом, и в таком состоянии, в котором при внешнем холоде клокотала ярость внутри, она уединилась, чтобы ещё раз перечитать особо цепляющие рассказы из дневника. На моменте, в котором авторка описывала мальчишку-сверстника, который вовсю подрабатывал донором семени, Анна совершенно пришла в негодование: как же так, кто-то зарабатывает на том, что дрочит, а в это время бедную девочку Марию шпыняли все за то, что она не хотела пользоваться этим материалом. Потом Королева в очередной раз перечитала рассказ про смерть отца авторки и на глаза, как всегда случалось при чтении этого момента, навернулись слёзы. Машинально Анна задрала лицо, чтобы ни одна слезинка не выкатилась и не испортила её идеальный камшот. А потом что-то прорвалось внутри, заклокотало, мысли хлынули мощным потоком: "Нельзя смыть то, что воняет! Нельзя умыться! Нельзя даже плакать! Этот пьянчуга, отец Марии, мог плакать, а кем он был? Просто пьянчугой, нищим. Я же — даже самая высокопоставленная женщина — не могу позволить себе такую радость, которая есть у всех мужчин Королевства, вне зависимости от их статуса!"
Королева Анна знала что нужно сделать, чтобы сразу всем одновременно передать эту мысль. Всего одна минута на умывание и мир поделится на "до" и "после". Просто смыть с себя все эти тысячи слоёв камшота и не нанести новый. И показать своё лицо всем, настоящее лицо. Это страшно, но страшнее умереть, так и оставшись пустым местом. У Марии не было инструментов — власти, известности, наоборот вместо этого она имела лишь статус прокажённой, и то она попыталась хотя бы что-то сделать, пусть и с помощью варварского способа с поджиганием, но она сделала всё, что смогла. Анна же могла многое и на это нужна всего минута времени и вода.
Между пальцами текла липкая вонючая жижа, которую Анна с отвращением соскребала с себя, склонившись над золотым умывальником. Водичка из крана весело журчала, унося в стоки всё новые слои самого драгоценного и лучшего камшота. Анна ногтями исцарапывала свои щёки и лоб, пытаясь по кусочкам выломать многолетний слой, скреплённый лаком. Твёрдая маска не спешила поддаваться, поэтому королева всё в большем неистовстве тёрла лицо. Иногда она кидала взгляд на зеркало, но в отражении было страшное: какая-то мешанина из серых хлопьев на месте всегда идеально гладкого слоя. Но вот наконец-то подушечки пальцев уперлись в кожу. Ощущение было непривычным: ощупывать нечто такое интимное, всегда сокрытое от самой же себя, это даже стыдно — словно обнажить клитор. А ведь теперь это нужно показать всем. Мария, простая девка, смогла это сделать. У Королевы должно быть больше воли и смелости — так уговаривала себя Анна, всё продолжая ощупывать настоящую давно забытую кожу на лице.
После она вытерлась полотенцем, накинула на голову нежную шаль и быстрым шагом прошла по коридору, обогнула несколько колонн, спустилась вниз по лестнице. Охранники, расставленные везде, с растерянностью, но и довольно равнодушно наблюдали за Королевой, спешащей куда-то в таком необычном облике — с покрытым лицом, не забывали также ей и поклониться, когда она проходила мимо них.
Анна встала у тяжёлых резных дверей, дотронулась до них рукой. Распахнуть и показать лицо. За дверью репортёры — она это знала — Король даёт на камеры какие-то новые обещания для людей. Кончики пальцев Анны, упирающиеся в дверь, даже похолодели от её волнения и осознания всего того ужаса, который произойдёт через несколько секунд, после того, как она войдёт и скинет шаль перед журналистами и перед ним самим — перед Королём. И всё же, тонкая изящная ладонь Королевы толкнула вперёд тяжёлое дерево, которое поддалось бесшумно, поэтому никто даже не заметил, что Анна вошла — глаза всех журналистов были устремлены на Короля, а он со своего трона произносил какую-то речь, камеры жадно выхватывали его суровое бородатое лицо. Властный голос, обещающий хорошую жизнь для крестьян, заполнял собой всё помещение и казалось смертным грехом прервать его, поэтому Королева в нерешительности встала, даже боясь пошевелиться, чтобы ни одним движением не помешать договорить своему супругу. Король говорил долго, раскатисто, но всё же остановился и сказал журналистам, что теперь они могут задать ему вопросы и журналисты начали зачитывать с бумажек текст, составленный Королевскими советниками и одобренным Королём. Воспользовавшись этой заминкой, Анна всё же засеменила к трону, вперёд к своему супругу. Её наконец-то увидели, головы повернулись к ней, глаза Короля хранили собранность и хладнокровие. Анна встала перед камерами и дрожащей рукой потянулась к голове, сжала ткань в руке и сдёрнула шаль вниз.
— Я должна экстренно сообщить, — Тихим голосом заговорила Королева, её лицо было очень бледным, — Мы, женщины, мы имеем право на то, чтобы наша кожа на лице дышала, на то, чтобы лица были не закрыты плотным слоем из камшота и лака...
Пока она выдавливала из себя слова, пытаясь их произносить чётко одеревеневшими губами, с трона встал Король. Всё также спокойно и с тем же хладнокровием во взгляде, жестах и походке, он подошёл к Королеве и обнял её за плечи.
— Собственно, — Сказал он, — Это главное изменение в законе, о котором я хочу сообщить. Вскоре, как только я подпишу все документы, в Конституцию будет внесён новый закон о паспортах. Камшот действительно, как сказала Королева Анна, может ухудшать состояние кожи. А мы заботимся о наших гражданах и не хотим допускать и минимальной угрозы вашему здоровью. Здоровая нация делает Королевство счастливым. В сроки, о которых будет сообщено позже, необходимо перейти на паспорта нового образца. Вскоре я дам информацию как должен выглядеть новый документ.
Король накрыл голову Анны шалью и, внезапно появившийся рядом главный советник, аккуратно вывел её из этого помещения для конференций. Там он довёл Королеву по коридору до её комнаты и учтиво закрыл за ней дверь; сам же остался снаружи в коридоре и явно не собирался покидать свой пост верного сторожевого пса. Но беспокоиться ему было не о чем: Анна явно не смогла бы убежать: от пережитого волнения у неё сдали нервы, всё тело ослабло, тряслось и сама она зашлась в истеричном плаче. В таком состоянии — рыдающую, бледную и еле живую, её и застал Король, когда через некоторое время вошёл в покои Королевы.
— То, что Вы сделали — это безумие и предательство, — Размеренно и твёрдо начал говорить он, сев в кресло. Анна стояла перед ним, виновато опустив заплаканные глаза. — Причём, я говорю о безумии не для легкомысленной аллегории, а о самой настоящей болезни. То, что Вы сделали — такое делают только при сильной болезни. Я пришлю к Вам врача.
После этих слов, Король встал с кресла и покинул спальню. Когда Анна осталась одна, её захватила вторая волна истерики.
Тёплое сентябрьское воскресенье. Утренние лучи солнца мягко и деликатно пробивались сквозь начинающие желтеть кроны деревьев. Выходной был у всего крестьянского народа: и у взрослых, и у детей. Поэтому улицы пестрели разноцветными шалями, покрывающими голову женщин и девочек. Чувствовалась радость в воздухе, может быть, из-за прекрасной погоды, или из-за того, что кожа у женщин больше не чесалась из-за слоёв спермы и поэтому они все улыбались под своим платком. Чувствовалась некоторая свобода. Конечно, дышать через ткань было душно, но зато новый закон позволил вырезать в ней щёлочку для глаз, и через этот вырез мог попадать воздух, если иногда отлеплять шаль от запотевшего лица. А ещё было так радостно от того, что скоро их любимую Королеву покажут по телевизору. Поэтому многие женщины спешили домой, не желая пропустить это событие. Теперь, после новой реформы, Анну каждое воскресенье показывали по телевизору — крестьянкам это нравилось.
Вот и сейчас, спустя две рекламы прокладок и прогноза погоды, на экране зажглась заставка новой передачи "Королевские беседы". На изящном троне, увитым живыми цветами, как всегда сидела строгая, но нежная фигурка. Её лицо покрывал тончайший розовый шёлк. Шёлк разрешалось носить только Королевским особам — новый закон строго разделял шали по материалу ткани: крестьянки довольствовались грубым хлопком, мечтая когда-нибудь найти такого статусного мужа, что им дозволено будет носить сатин или хотя бы лён. Глаза Анны со светлой добротой взирали сквозь вырез этой розовой шали, и каждой женщине казалось, что Королева смотрит именно на неё, подсвечивая душу и видя все страдания насквозь. С тех пор, когда самая главная госпожа Королевства обнажила своё лицо в прямом эфире, показав самое интимное и ценное им — простым крестьянкам, то они поняли, что перед ними не просто человек, а Богиня. Богиня, которая заботится о них и понимает каждую.
— Итак, о покрывании головы, — Мягким тоном заговорила Королева с экранов, к которым устремили всё своё внимание миллионы женщин, — Это важный обряд, который должен совершаться со всей тщательностью. Складочек на ткани не должно быть, ведь мять свой паспорт — это неуважение к Королевству. Шаль нужно носить с достоинством.
Автор этого рассказа:
https://t.me/prizma_autizma