НЕ ПЛАЧЬ (НЕоридж, плохо написанная паста, тупо кал, не читайте)
На чердаке, между пыльных коробок с нашим детским хламом, нашёл телефон. Старый смартфон с севшей батареей. Он остался от отца — я плохо его помню, да и воспоминания о нем не приносят мне радости — скорее, странную смесь веселья и жути, от которой до сих пор слегка неприятно сводит желудок. Решил поколдовать и посмотреть содержимое — интересно же. Содержимое скучное — мемчики ушедших эпох, кринжовые селфи из качалки, куча лилипутских дикпиков. Похоже, папа был туповат. Нельзя сказать, что я расстроился — я уже говорил, что особо его не любил, да и не помнил. Не обнаружив ничего интересного, я хотел уже выкинуть телефон, но обнаружил одну длинную запись на диктофон. С этого содержимого я сильно охуел. Перевел в текст, прогнал через нейронку для читабельности, и решил выложить сюда. Я не знаю, как я буду жить дальше, но оставить это в себе — не могу. Читайте и помните — виртуальная улыбка может стать вашей реальной маской. Намертво приросшей к лицу.
Тогда, в том самом телеграм-чатике, я был хорош. Местная история, своя уютная тусовочка. Я был своим, альфачем и остряком, чьё слово решало, обоссать ньюфага или принять его. Любил я это чувство.
Как-то раз залетел @anonanon3000. Написал неуместно душный, дурацкий, но типа умный коммент. Я, естественно, решил обоссать ньюфага, как и мои интернет друзьяшки. Не по-детски, а с изяществом — вывернул его слова, нашпиговал сарказмом, упаковал в красивую упаковку самодовольства и постиронии, не забыв для убедительности густо обосрать сверху. Пхех, так ему )
Но он не особо завёлся. Отвечал спокойно, лениво, типа с усмешкой. Словно я был для него не оппонентом, а каким то ребенком. Вот пидор.
anonanon3000: Чел, не старайся так. Видно же, что не умеешь. Отдохни, не плачь )
Я: Да кто ты вообще такой, нюфаг? Щас я тебя пробью, мудень, сам заплачешь!
anonanon3000: Удачи. Только, чур, не плачь потом. Ок?
Он вышел. Я зачем-то решил и правда пробить его следы, сейчас это не сложно. Нашёл телефон, аватарку. Обычное фото, улыбающийся мужик. Но в этой улыбке было что-то ледяное, что-то, что царапнуло меня изнутри, как осколок стекла по коже. Я вырубил комп, стараясь выкинуть это чувство из головы. Забыл и забил, очередной ньюфаг, пхех.
Через пару месяцев сначала в чат, а потом и мне в личку написала девушка Катя. Умная, красивая, классная. Всё очень быстро закружилось, как в сопливом кино. Я женился, и мы ждали детей. Близнецов! Я был счастлив.
В день Х (ладно, не прям в день, а когда пустили злые санитарки) я влетел в палату роддома, забыв обо всём. Катя лежала бледная, уставшая, но она улыбалась. А на её руках — два свёртка.
«Поздравляю, теперь ты папа! Два мальчика».
Я подошёл, заглянул в лицо первому... и меня окатило ледяной водой. Я где то уже видел это лицо. Тот самый разрез глаз. Тонкие губы, изогнутые в едва уловимой, но до жути знакомой усмешке. Словно та аватарка ожила и смотрела на меня теперь двумя парами глаз.
Я отшатнулся, уткнувшись взглядом в Катю. В её глазах не было ни удивления, ни страха. Только спокойное, леденящее понимание. А у меня его не было.
«Всё нормачно, Степа, — тихо сказала она. — Они просто… пошли в тебя».
Я выбежал из больницы. Город встретил меня спящей, чёрной тишиной. Я шёл, а в голове стучало: «Не плачь. Не плачь. Не плачь». А потом меня как будто пробило молнией — это была не моя мысль, это был его комментарий на мой давний троллинг. «Не плачь. Ок?». Я не верил, что это происходит со мной. Он не мог, никак не мог этого сделать, такое бывает только в криповых пастах! Он подменил мою жизнь. А я поверил и полюбил её.
Ноги сами принесли меня на самую высокую заброшку в городе. Я поднялся по шатким, засыпанным битым кирпичом, бутылками и калом лестницам наверх. Ветер на крыше выл и рвал на мне куртку. Я подошёл к краю. Внизу тускло светились окна чужого счастья. А у меня его не было. Как оказалось, не было никогда. В кармане звонил телефон. Наверное, Катя. Наверное, что-то про детей. Про то, какой я счастливый отец. Я смотрел вниз, и меня трясло. От страха и жалости к себе. От понимания, что всё это — правда.
Колени подкашивались, а сердце колотилось где-то в горле. Я не смог. Просто стоял там, на ветру, и плакал. А потом спустился и пошёл домой.
Дома стало тихо. Слишком тихо. Иногда ночью я просыпался от ощущения, что на меня смотрят. Открываю глаза — и в синем свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь щель в шторах, вижу их. Они стоят у кровати. Двое. Одинаковые, как ксерокопии. Молчат. Только смотрят этими его глазами. Однажды я не выдержал и закричал: «Что вам надо?!». Они не испугались. Старший (хотя они одного возраста, этот всегда казался мне старше и пугал больше) чуть склонил голову и повторил его фразу, слово в слово, с той же интонацией: «Не плачь, Стёпа. Ок?». Потом развернулись и ушли. А я сидел, обняв колени, и слушал, как в тишине скрипит паркет в детской, и периодически скребет металлом по стеклу. Опять это чувство.
Иногда мы гуляем. Я, Катя, и двое мальчиков с одинаковыми холодными глазами. Они не называют меня папой.
«Стёпа, купи мороженое», — говорит один, и его брат-близнец тут же подхватывает: «Да, Степа, купи. Ты же должен. ТЫ ЖЕ НАШ ПАПА». Они заливисто смеются, жена улыбается, глядя куда-то в сторону.
Они могут громко, на весь парк, заявить: «Стёпа вчера опять плакал в туалете!» или «Мама, а почему у Стёпы руки трясутся?». Прохожие оборачиваются с жалостливыми улыбками. Катя делает вид, что не слышит. А я улыбаюсь своей маской счастливого отца, и опять только это горькое металлическое чувство внутри. Они — его живые памятники. Моё вечное, ежедневное унижение.
Я снова на этой крыше. Выше всех в городе. Ветер бьёт в лицо, срывая слёзы. Внизу — огни. Чужие жизни. У меня их нет.
Я делаю шаг к краю. И ещё один. Тело предательски дрожит. Внутри всё сжимается от дикого, животного ужаса. И от бессилия, которое распространяется и на мои мышцы.
Тёплая струя растекается по штанам, по ногам, позорная и неконтролируемая. Я падаю на колени на бетонную крошку и начинаю рыдать. Вопли рвут горло, но их заглушает ветер.