Беглый соавтор Федора Достоевского
Село Великое в Ярославской области – место особое. Есть там свой Кремль (на самом деле – комплекс церквей, ныне находящихся в печальном состоянии), целые улицы, застроенные каменными домами середины XIX века (ныне и так далее, увы, в общем, сами все понимаете), есть особняк, который для местного купца Локалова построил сам великий Шехтель…
Даже и до отмены крепостного права тамошние крестьяне жили очень неплохо, - газовое освещение на улицах, например, появилось раньше, чем во многих городах, да и каменные дома возводились не просто так – после очередного пожара крестьянское общество решило, что в деревянных жить накладно и опасно.
Главный редактор мегапортала «Север» (человек, как многим здесь известно, одновременно и мудрый, и бородатый), а также его единственный сотрудник (которому не дал Господь ни бороды, ни мудрости) останавливались в Великом во время одного из пеших походов по родине. И в книжке «Выбранные места» о Великом тоже есть глава.
Увы, не упомянут в этой главе один достойный уроженец Великого – крестьянин Савва Дмитриевич Пурлевский. Человек с любопытной биографией, умудрившийся оставить след в русской литературе.
Родился в самом конце XVIII века в семье оброчного крестьянина-торговца, фактически – купца, хоть и числившегося крепостным дворян Яковлевых, которым Великое тогда принадлежало. Отец Саввы Дмитриевича был грамотен и любил чтение, в доме имелась приличная библиотека. Не только Библия и жития святых, но также Карамзин, Фонвизин, Херасков, литературные журналы и даже «Золотой осел» Апулея. Младший Пурлевский рано выучился читать и все это богатство освоил.
Но дальше начались беды. Во-первых, отец спился и умер (не будем гадать, поспособствовала ли этому любовь к чтению). Во-вторых, случилась война с Наполеоном, многих в Великом разорившая. Савва, совсем еще подросток, попытался взять в свои руки дело родителя, но, конечно, ничего у него не получилось. Пешком он ходил по окрестным ярмаркам и торговал с рук льняной пряжей – тем самым товаром, которому и было обязано своим благосостоянием село Великое.
И, видимо, кое-чему научился за несколько лет: когда Савве исполнилось восемнадцать, помещичий приказчик, уважаемый человек, выдал за него свою дочь и помог деньгами и связями. Пурлевский начал богатеть, попытался выкупить себя у хозяев, но у тех были другие планы на способного молодого человека: на волю его не отпустили, зато назначили в Великом бургомистром.
Помещики в 1830-м отправили его торговать железом на Нижегородскую ярмарку. То ли торговал он на этот раз неудачно, то ли просто проворовался - не разобраться, но образовалась крупная недостача, которую Савва несколько лет успешно скрывал. Однако в конце концов все выяснилось, и Пурлевский из Великого бежал, прихватив изрядную сумму господских денег.
Убежал далеко: обосновался в Яссах (сейчас это Румыния, а тогда – столица Молдавского княжества). Поступил в услужение к богатым русским сектантам-скопцам, и, в общем, неплохо себя чувствовал, пока не выяснил случайно, что новые хозяева собираются обратить его в свою веру посредством понятной хирургической операции. Такая перспектива Савву Дмитриевича не прельщала.
Снова бежал, поскитавшись по чужим землям, узнал, что беглым крестьянам, за которыми не числится уголовных преступлений, разрешено жить в землях Новороссии. Вернулся в Россию, обосновался в Одессе, не с первой попытки, но перешел все же из крестьян в мещане (1845). Долги помещикам из Великого он вернул, поэтому преступником не считался.
В начале пятидесятых годов перебрался в Москву, служил поверенным у крупных сахарозаводчиков и публиковал в журнале «Торговый сборник» статьи на экономические темы. Умер в 1868-м.
А уже после смерти пришла к нему слава. В 1877 году известный журналист Николай Щербань, сотрудник консервативного «Русского вестника», заполучил каким-то образом неоконченную рукопись Пурлевского, где тот рассказывал о жизни в Великом в начале XIX века. И опубликовал ее под названием «Воспоминания крепостного».
Публикацию заметили, много обсуждали, и даже если вы не читали «Воспоминания крепостного», вы все равно почти наверняка знакомы с одним из эпизодов этого текста. Помните, в «Братьях Карамазовых» Иван Федорович пугает Алешу страшными историями из недавнего прошлого?
«Одну, только одну еще картинку, и то из любопытства, очень уж характерная, и главное только что прочел в одном из сборников наших древностей, в Архиве, в Старине что ли, надо справиться, забыл даже где и прочел. Это было в самое мрачное время крепостного права, еще в начале столетия, и да здравствует освободитель народа! Был тогда в начале столетия один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но из таких (правда и тогда уже, кажется, очень немногих), которые, удаляясь на покой со службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе право на жизнь и смерть своих подданных. Такие тогда бывали. Ну вот живет генерал в своем поместьи в две тысячи душ, чванится, третирует мелких соседей как приживальщиков и шутов своих. Псарня с сотнями собак и чуть не сотня псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький мальчик, всего восьми лет, пустил как-то играя камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. "Почему собака моя любимая охромела?" Докладывают ему, что вот дескать этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. "А, это ты, - оглядел его генерал, - взять его!" Взяли его, взяли у матери, всю ночь просидел в кутузке, на утро чем свет выезжает генерал во всем параде на охоту, сел на коня, кругом его приживальщики, собаки, псари, ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть... "Гони его!" командует генерал, "беги, беги!" кричат ему псари, мальчик бежит... "Ату его!" вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!.. Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну... что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!»
Так вот, прочел эту «картинку» Иван Федорович, а до него и Федор Михайлович, не в «Русском архиве» и не в «Русской старине», как ему казалось, а в «Русском вестнике». Этот эпизод описан в «Воспоминаниях крепостного» Саввы Пурлевского.
Есть, правда, нюанс. Рукопись самого Пурлевского не сохранилась, и не факт, что кроме Щербаня ее вообще кто-нибудь видел. Щербань признавался, что изрядно отредактировал оригинальный текст, «чтобы получить простой и складный рассказ, какой, вероятно, сам автор нанес бы на бумагу, если б имел большую привычку к письменности. Но, сокращая и устраняя лишнее, я ни одного почти слова не добавил от себя и старался сохранить своеобразность речи везде, где она проявлялась».
Однако «привычку к письменности» публиковавшийся в авторитетном «Торговом сборнике» Пурлевский все-таки ведь имел. И теперь трудно судить, что в опубликованном варианте «Воспоминаний» - его, а что – Щербаня.