Бублик

Точно был бублик. И пышка тоже была. Баранку я сама выдумала, скорее всего. Даже донат однажды был. Точно помню, что был. Как-то так Коля называл дом-кольцо в их дворе на Фонтанке. Я вполне могу представить, как он и сейчас придумывает новые имена «круглому» дому. Просто я этого больше никогда не услышу, потому что они уехали в Израиль. Слава богам, ничего плохого с Колей и Катей не произошло. Они живы и здоровы. Чего я точно не могу представить — что они жалеют. Никто не жалеет, что покинул Россию, и нет тех, кто жалеет, что остался. Мы все потеряли возможность сомневаться в правильности своих решений. Никто не вспомнит момент, когда именно это произошло. Все просто живут дальше. При этом вопросы: «почему ты все еще здесь?» / «почему ты не вернешься?», относятся к тем вопросам, которые никогда нельзя произносить вслух. Даже пьяной. Даже в истерике. Эти вопросы разрушают и превращают в ноль все вместе с человеком, который не здесь или не там.

Когда я вижу дом странной формы, я всегда задумываюсь, какие же у этого дома странные внутренности: кухня с острым углом, куда ничего не поставить, спальня и ванная на разных уровнях, и ночью, чтобы сходить в туалет, надо преодолеть пять ступенек вниз и наверх, или над ванной есть окно на крышу и в него иногда заглядывают чайки. Почти уверена, что и дом-кольцо такой. У Коли и Кати самый обычный дом, немного вытянутой формы, но их квартира — что-то из другой эпохи. Меня всегда впечатляла невысокая ступенька между кухней-кухней и кухней-столовой. Круглый стол с шестью стульями сразу становится реквизитом на сцене драматического театра, центром какой-нибудь постановки, где дочери, громко хлопая дверью, сбегают с ужина, сыновья всегда устраивают скандал при гостях, отцы предпочитают есть в своем кабинете или вообще никогда не голодны, а матери по ночам, пока никто не видит, курят свои тонкие сигареты. В своих фантазиях я, как полноценный член этой семьи, просыпалась в их квартире; взмокшая от жары, шла на кухню, прямо в пижаме садилась на ту ступеньку, открывала маленький холодильник и, пока за окном гасли очередные белые ночи, потягивала ледяное пиво. В других фантазиях я становилась нитями грибницы, пульсирующими в стенах квартиры, своими спорами я один за другим захватывала каждого в этой семье. Даже не знаю зачем. Чтобы они остались? Чтобы каждый из них продолжал выполнять свою роль? Чтобы я и дальше могла верить в наши теплые отношения?

Сейчас я вспоминаю, что сперва я познакомилась с их квартирой. В ней устроили новогоднюю тусовку, на которую я совершенно случайно влетела с ноги. Там был Рома — их сын. Отстраненный белый мальчик с хорошим образованием. Еще бы. У них такая библиотека в самой дальней комнате. Потом Рома предложил мне, когда узнал, что я учу немецкий, брать уроки у его мамы — преподавательницы в институте. Я стала приходить к ним, только потому что после занятий мы с Катей могли покурить на кухне. На их с Колей кухне — со ступенькой и круглым столом — то есть не просто кухне. Наверное, теперь вся мебель спрятана в белые чехлы, как это делают в кино. А по темным коридорам медленно прогуливается приведение кота Кассия.

Рома рассказал мне историю про дом-кольцо. Правда, когда в другой раз я пыталась узнать подробности этой истории, он сказал мне, что я сама ее выдумала. Я могла, но точно помню, что не делала этого. История в том, что еще до Блокады какой-то букинист с Литейного зарыл в самом центре круглого двора огромный ящик с книгами. Эти книги были в переплетах из настоящей человеческой кожи. В тот единственный раз, когда я наконец-то зашла внутрь дома-кольца, я не смотрела на небо в круглой рамочке крыш, я смотрела на ровный скучный асфальт. Что, если где-то там, в глубине, до сих пор гниет деревянная коробка с трухой из человеческой кожи и букв. Я часто убивала время на скамейке во дворике дома Коли и Кати, ждала ответа на свое скромное сообщение, что прохожу мимо, могу зайти на чай. Я потягивала водку из плоской склянки и представляла, как маленький Рома возвращался из своей любимой гимназии в зимнее время. Темно, скрип калитки звучал как лязг лопаты, а тени на снегу становились призраками, разыскивающими куски своей кожи. Тени приближались к Роме, тянули к нему свои руки, но что он мог им предложить? Пестрые книжки из серии БВЛ? Их не обманешь, они знают, как и я теперь, что Литпамятники круче. И перепуганный Рома со всех ног бежал к своей лестнице. Потом Катя, которая внимательно следила за всем из окна, допрашивала Рому, что там случилось. В моем детстве не было большой библиотеки с редкостями. Я помню одну-единственную полку с несколькими книгами, которые даже разглядывать было скучно, не то что открывать. Могу похвастаться только, что у нашей семьи был сад, в центре которого росло дерево с инжиром. Утром мы выходили с тарелочкой и собирали на завтрак спелые плоды с веток.

Подозреваю, что Рома не в состоянии оценить, какой особенной его семья была для меня. Он, кстати, остался в России, это одновременно — и странно, и очень логично. Последний раз, когда я действительно интересовалась его жизнью, он опять выдавал коньки на катке. Развлечение у него такое: весь год ждать зимы, чтобы пару месяцев подрабатывать на катке. Еще в начале нашего знакомства я про себя решила, что Рома посвятил свою жизнь такой вот сложной форме протеста: всегда ходить в растянутых спортивках, забыть всю домашнюю библиотеку, все поездки в Штаты и Европу, а вместе с ними — немецкий и латынь, никогда и ни в чем не соглашаться с Катей. Должно быть, поэтому он притащил меня в свой дом. Правда, теперь, когда Коля и Катя уехали, не сложившаяся жизнь Ромы выглядит как затянувшаяся несмешная шутка. Даже мне уже не интересно наблюдать за Ромой. Это достижение. Вообще, когда Рома отказался от той истории с букинистом и ящиком книг, он лишил дом-кольцо какой-либо значимости. Значимости для своей семьи, конечно. Остался только скучный дом в форме бублика, самое обычное туристическое место.

Я избегаю пересечения Фонтанки и Гороховой, я не переписываюсь с Колей и Катей, я не отвечаю на попытки Ромы восстановить нашу дружбу. Все это в моей жизни заняла пустота, которую ничем не заполнить.