Зимовка писателя-неудачника
Зима в этом году холодная и снежная, а мы с Ромой бродим туда-сюда по Карповке, гремим мятыми банками в икеевских сумках. Он все пытается понять, что выгоднее — сдавать цветной металл или торговать своей тощей жопой. Ну, для меня не секрет, что торгаш из него никакой. Да и прибыль от банок заметно оттягивает наши карманы. Главное, мне на бухло хватает, потому что другой заработок мне в ближайшее время не светит. Один хуй, что так, что эдак — я тупо убиваю время до новой весны.
Очередное утро, очередная тихая охота. Солнце над сугробами сверкает, как бриллиант на декольте богатой невесты. Ветер поднимает снежную крошку, и она мерцает в чистом воздухе, как волшебство. Охуеть, красота! Все портит крепкий морозец. Я греюсь кофе с коньяком, а Рома уже которую неделю плотно сидит на цикории с молоком — впитывает его литрами вместо завтрака, обеда и ужина.
— Ром, ты теперь пахнешь младенцем…
— Говорю, сладким молоком воняешь!
— Значит, мы с вами в балансе — как инь и янь, потому что вы пахнете совсем не как младенец.
«Уебать ему, что ли… » — мелькает мысль, но от нее меня отвлекает знакомый блеск у скамейки. Показываю пальцем Роме. Он гончей несется к добыче, выдергивает из ледяного подстаканника, стучит о скамейку и вытряхивает замерзшие остатки пива — так мы оставляем за собой следы из желтого снега. Рома нагибается за очередной банкой. Вид его зада возвращает меня к желанию хорошенько вписать ему ногой. И этому желанию я не отказываю. Тельце Ромы аж пролетает на метр вперед, лицо и ладони с растопыренными пальцами проваливаются глубоко в снег. Точно кот, которого в слоумо, забавы ради, кидают в сугроб. Чувствую некоторое удовлетворение. Слышу за спиной:
К нам подходят два бомжа: молодой, похожий больше на депрессивного писателя Сексисова, чем на опустившегося маргинала, и старый — каноничный такой, хоть в «Палату мер и весов» ставь. Они местные, мы с Ромой уже который раз их видим. Старый, вытягивая за шкирку Рому из снега, сразу включает шарманку:
— Да не твое это, мелкий, не твое. Давай, дуй в «Ночлежку». Бездомность — еще не приговор. Давай, давай, друг! Там помогут.
Я закуриваю, меня пробирает смех:
— Рома, надо же, тебя и в бомжи не берут!
Бедняга аж красный от злости. А может, от нырка в сугроб. В долгу он не остается:
— Ну, а вас вообще за своего приняли.
Молчу, немного обидно. Смотрю на этих:
— Правильно говорить бездомный. В аббревиатуре «БОМЖ» даже слова «человек» нет… — вздыхает молодой.
А старый сплевывает нам под ноги и кивает.
Солнце припекает, стоим вчетвером — жмуримся, как придурки. Рома берет мою сигарету, затягивается два раза и возвращает. Он снова милый. Старый бомж достает откуда-то вейп, присасывается к нему со свистящим звуком. Нас окутывает облако с нежным ароматом Доктора Пеппера.
— Мы писатели, кстати, — выдаёт молодой.
Его старый товарищ снова сплевывает и кивает.
— Да быть этого не может! — Рома ни на миллиметр не сдерживает своего злорадства.
Пока молодой рассказывает о предстоящем литературном вечере, я крепко задумываюсь о том, как сильно испортился Рома. «Это все мое влияние. Он таким не был», — доходит до меня, уже когда Рома соглашается обязательно быть на вечере и поддержать этих бомжеавторов.
Только отходим от них, я спрашиваю:
— Как же это вы могли прослушать такую важную для вас информацию?
— Ну, конечно! — Рома хитренько улыбается.
В голове возникает предчувствие чего-то неладного, но сердце пылает надеждой, что этим вечерком я славно наебенюсь в зюзю. Пара часов проносится как одна минута, и вот мы с Ромой стоим у роскошной парадной, нервно прислушиваемся к писку домофона. На вопрос «кто?» Рома кричит:
— К Сексу! — аж какая-то тетка через дорогу хватается за сердце: «Хоспаде!».
Поднимаемся. С каждым этажом я отчетливо понимаю, что меня сейчас наебут, обломают, оставят без водочки. Все эти герани в полосатых горшочках, жар от батарей под огромными окнами, кафель, как шахматная доска. Пальцы сами собой сжимают перила, а ноги примагничиваются к ступенькам. Нерасторопный Рома врезается мне в спину:
— У меня предчувствие, что я там умру от скуки.
Он просто обходит меня и начинает тянуть вверх. Как барана.
— Ром, иди ты на… наверх один, сам…
— Нет, Кириллов! Без вас я никто!
Могу ему ответить: «Да, блядь, разумеется! И что теперь?», но не буду. Кривая дорожка это. Но Рома не дает мне ничего сказать:
— Хотите я вам здесь и сейчас отсо-о-о…
Он затыкается, потому что к нам вниз спускается мой издатель и его трахарь-пахарь — сам Рябович. Весь такой роскошный: огромная шуба, кожаные перчатки, облако парфюма; представить невозможно, что у него в кармане ни копейки денег. Вот, что современная цензура с литераторами делает.
— Тоска такая, что впору вешаться. Но вы поднимайтесь, я скоро вернусь.
Мы с Ромой хором отвечаем «йес!» и взбегаем по ступенькам. Просьбы издателей — это приказ. Наших бомжеавторов в квартире нет. Некому даже третий раз — для красоты — плюнуть и кивнуть. Хозяйка, похожая на мою училку по литре, а может, на любую училку по любому предмету, выдает нам узкие тапочки с вышивкой и приглашает в гостиную. Это буквально круглая комната, окна, как бойницы, смотрят на канал. Но видят они только зимнюю тьму, отпор которой дают высокие свечи в канделябрах. Не успеваю я охуеть от канделябров, как замечаю старух. Они сидят и лежат везде и всюду: на пестрых коврах, на больших с длинными кистями подушках, на софах, обтянутых шелком, на резных стульях с ножками-лапами. Ни одной рюмки, зато у каждой по вееру из красноватых купюр. Не скажу, что мое беспокойство о водке тут же мотыльком уносится в старинную печь, нет, но его точно становится меньше.
И вот что я вижу: на импровизированной сцене из старых чемоданов, пританцовывая, выступает молодой автор. Ну, как молодой, сорока ему еще нет. «Выступает» тоже не слишком подходящее слово для его безжизненных перешагиваний на одном месте. Да и читает он не с листов или из собственной книги, а со смартфона. Картавит немного. Вроде бы, все — чистейшая кринжатина, но вот молодой автор стягивает с себя свитшот, а за ним — тактические штаны, и… у меня просыпается аппетит! Его подтянутое тело все в розовых полосочках от свежего шибари, на шее аккуратные цветочки синяков, а запястья в браслетах из ссадин. Какой-то счастливчик славно развлекается с ним по ночам. Мне аж неловко за то, что Рома такой тощий и невыразительный. И чуть-чуть завидно, что счастливчик — не я. А когда чтение молодым автором доходит до «финала», становится понятно, что он еще и еврей.
— Ром, это что? — оглядываюсь на Рому, но там вместо него комок злобы и ненависти.
Надо выпить. Сейчас же. Мне и ему. За спиной волшебно звякает, так сладко петь может только стеклянная бутылка с прозрачной крепкой жидкостью внутри. В коридоре размером с мою квартирку с пакетом из «Винлаба» стоит Рябович и манит нас к себе. Душа моя отказывается еще хоть секунду ждать водку, поэтому улетает в астрал, а когда возвращается, графинчик с холодненькой уже целует мою рюмку из толстого хрусталя. Мы втроем сидим за длинным столом.
Хлопаем. Вечер обретает смысл, я все-таки накидаюсь. От счастья на глаза наворачиваются слезы.
— Спокойно, Кириллов, к тебе это не относится.
— Любовь и тема любви. — Рябович словно муху отгоняет своей большой ладонью.
«Святой водой вы все умойтесь! Да я только про любовь и пишу!» — думаю, но молчу. Зато голос подает Рома:
— Как вы считаете, почему сейчас все пишут о бесконечных знакомствах, а о настоящей любви — никто?
— А ты, мой дорогой, в настоящую любовь, что ли, веришь?
— Конечно! — Рома безропотно глотает наживку.
— И кто это? Я? Или Кириллов? Ну-ка?
Рома краснеет, кудряшками трясет, лицо прячет в ладонях. «Ну, нахуй! Я не проиграю!» — решаю я и больно хватаю его за коленку.
— Колись! — а про себя добавляю: «Падла!».
Придется бедному Ромочке отвечать, выбора у него нет. С издателем он, конечно, мутит только из-за меня, так что победа уже в моем кармане. Плевать мне на его чувства, а вот Рябовича мне искренне жаль, он ведь на что-то надеется. Последние деньги на эту скотину неблагодарную тратит. Итак, барабанная дробь — Рома пытается что-то сказать:
Богом из машины появляется писатель с обрезанным… писатель-еврей короче. У него в руках большая подарочная коробка, садится он поближе к Рябовичу, вернее, не садится, а падает на стул всем своим крепким телом.
— Ты всегда так выступаешь? — говорю я, а сам думаю: «Сделай меня своим стульчиком, шлюха подзаборная».
— Мы с вами не пили на брудершафт, чтобы вы мне тыкали.
— Да я твой хуй видел, придурок.
Молчит. Разливая по новой, Рябович его нам представляет, но почему-то оставляет без рюмки и водки:
— Лейтенант. Можно, Элти, но, по мне, это извращение. Как дебютант, Лейтенант всех нас угощает.
Мне стоит ответить ему, что в извращениях он знаток, да только лень и водка стынет. Поднимаю рюмку:
— За жи-и… а-а-а-о-о-вем с евреями!
— Минуточку, — Лейтенант достает из коробки банку пива.
К Роме тут же возвращается жизнь, и он снова подозрительно улыбается:
— Да, новогодняя, такой вот адвент-календарь с ипами, стаутами и сауэрами.
Лейтенант улыбается как ребенок.
— Ты пуська, что ли, пиво пить? — говорю я и подмигиваю Рябовичу, мол, плесни еще.
— Просто я не хочу нажраться как свинья.
Но именно это мы и делаем всю ночь. Думаю даже, что самые грязные и тупые из свиней, будь они с нами рядом, брезгливо отползли бы от нас куда-нибудь в сторонку. Наебениваемся мы на славу! Старушки все это время терпеливо меняют грязную или разбитую посуду. А главное, они продолжают отпускать кого-то из нас за еще одной в магазин. Последнее, что я запоминаю перед кромешным блэкаутом, это как хватаю Лейтенанта за футболку и притягиваю к своей мокрой морде.
Кое-как продравшись сквозь утро, похмелье, стыд и здоровый завтрак из кофе с яичницей, выхожу из квартиры, разумеется, прихватив с собой сонного Ромочку. Мы спускаемся, этот — довольный как кот — несет коробку Лейтенанта.
— Давай сразу сдадим, а? Чтоб не тащить.
— Ох, Кириллов, какой вы… Мы на Авито продадим. Коллекционерам банок от крафтового пива.
Больше он цветной металл не сдает. Его баул из Икеа тоже висит на Авито, за полторы тыщи. «Легендарная сумка, ее просто обязаны купить!» — пожимает плечами Рома. Рассказать бы ему, что никто ничего никому не должен, да что-то мне в падлу.