Странствия писателя-неудачника
Весна уже стучит своим нежным кулачком в серое, после долгой зимы, окно. Вот-вот обосранные клумбы запестрят первоцветами. Даже денежки бегут веселым ручейком в сторону моего счета в Тиньке. А у Ромки депра. Да хуй знает, как так. Теперь каждое утро в семь он спускается в кофейню у дома, обвязывается фартуком и стоит у леверной тачки, смотря перед собой. Из чувства ответственности за эту обоссаную тряпку я спускаюсь вслед за ним. Ну, не прям с утра, конечно, а ближе к обеду, иногда позже. Так тянутся дни. Я пью, он кофеварит, мы не разговариваем. Кажись, все еще дуется. Целую вечность убиваю на то, чтобы вспомнить, как вообще выглядит Ромина дырка — вот как давно мы с ним без того самого живем. Даже обещания денег никак не помогают.
— Тоска смертная, — вырывается у меня со вздохом после глотка чачи.
Рома вдруг поворачивает свою кудрявую головушку в мою сторону и открывает рот.
— Иди ты… на хуй, желательно на мой, ревнивая скотина! Тебе, шаболда, можно ноги раздвигать перед каждым встречным, а мне даже разочек нельзя пососаться с няшным еврейчиком? Это ж ебаная несправедливость!
Никак не реагируя, Рома двумя пальчиками, как пинцетом, сжимает мне губы.
— Тс-с-с! Там Рябович, — и кивает на стеклянную дверь.
А там действительно в жопу пьяный издатель никак не может справиться с направлением приложения силы: пыжится, пыжится, хотя достаточно легонько толкнуть. Одет он странно — бордовый халат, майка, брюки в полоску, кроссовки и узбекская тюбетейка. На улице-то чай не лето, а весенняя холодрыга. В руках у Рябовича пакет из «Винлаба». Етить, опять-двадцать пять. Мы хором с ним здороваемся, когда он наконец-то заходит. Молча и сурово, как Зевс молнии, Рябович мечет перед нами две по 0,5. Стерев слезы с лица, он говорит:
— В каком смысле все? — у меня падает сердце.
— Вот так. Был человек — прекрасный, умный, талантливый — и не стало.
Но вместо ответа Рябович очень драматично бросается на стойку и принимается реветь.
— Его домашний полоз укусил, — говорит Рома.
— А в травму он решил не идти… — И, опережая мой следующий вопрос, Ромка добавляет: — Он пару дней назад постил фотку с рукой в кровище…
Быстро начавшись, моя интрижка заканчивается. Пиздец. Других слов нет. На пару секунд закрываю глаза и пытаюсь представить себе, каково это — лежать в ячейке морга. Холода не чувствую, темноты — тоже, мыслей нет. А что тогда есть? Наверное, желание начать все с начала: стать маленьким комочком и жаться к маминой груди. Не знать про предстоящее абсолютное ничто, жить себе котиком или песиком. Тепло, светло, а из мыслей только: «Мама! Мама! Мамочка!». Чернота резко сгущается — я вскрикиваю. Оказывается, это Ромочка кофейню закрывает: выключает лампы, зашторивает окна, клеит на вход листок, что «нет света, откроемся завтра». Рябович тоже времени не теряет — разливает водку по красным кружкам и на стойку немножко — для антуража. Один я стою туплю.
— Не чокаясь! — командует издатель.
Выпиваем, молчим. Только собираюсь спросить про брутальный позывной еврейчика, лишь бы избавиться от плотной тишины, как меня опережает оглушительный пердеж на всю кофейню.
— Ах, да… — закатывает глаза Рома.
— Вася, — говорю Рябовичу, будто это что-то объясняет.
Высокий, тонкий, андрогинный — второй бариста. Настолько андрогинный, что никто не знает, какого Вася пола или гендера. Даже работодатель. Бросив монетку, для себя решаю, что всё-таки мальчик, потому что, если девочка, то — пиздец. Ебанутость у Васи зашкаливающая. Зато внешность — смертоносная красота из черно-белых фильмов. В паре с Ромочкой, рядом со сверкающей леверной эспрессо-машиной, они смотрятся как жрецы кофейного культа: закатанные рукава огромных белоснежных рубашек, лица-маски, холодный блеск темперов, холдеров, питчеров. Напрасно зритель их ритуалов всегда один.
— А это не я! — говорит Вася из-под вороха курток, которыми он накрывается, когда дрыхнет на лавках.
Делать нечего, Рома капает чайную ложку водки, наливает доверху апельсинового сока и зовет Васю попробовать коктейль. А тот рад. Он на таблетках, алкоголь ему нельзя. Но так даже лучше, не хочу мучительно потеть в компании депрессивного Ромы и скорбящего Рябовича.
— Мужик, ты когда последний раз зубы чистил? — тычет Вася издателя.
— Тут не до личной гигиены, мои любовники мрут как мухи.
— Что за бред?! — взрывается Ромочка, но Рябович отмахивается.
— А ты? — Вася смотрит на меня.
— Мне незачем. Я на спиртовом питании. Мой рот всегда стерилен.
— Фу! Кириллов, это мерзко, больше я с вами не… — Рома смотрит на издателя, — не-е-еважно…
Но в Рябовиче что-то ломается. Он вскидывает руку с кружкой и десять минут, обливая нас водкой, распинается о великой потере для литературного мира, о невозможности повернуть время вспять, чтобы исправить ошибки, о подрыве доверия к чувственному и прочей чепухе. Его смерчем несет туда, где обычно бродят философы и сумасшедшие. А в конце этот смерч засасывает вполне физические вещи — моего Ромочку. С языком.
— М-да… — и Вася прихлебывает из моей кружки.
Рома смущенно отворачивается, а издатель вытирает морду. Нет-нет, тут все ясно как день: это не пьяные лобзания, это холодный жидовский расчет и месть за украденный поцелуй. Заглядываю в глазки Ромочке:
— Что ты! Это не вам, целуйтесь себе на здоровье, — перевожу взгляд на издателя. — Мне не жалко.
— Он врет! — и эта сука опять из моей кружки отпивает.
— Надо бы сменить обстановку, — решает за всех Рябович.
Через шесть минут к кофейне причаливает серебристая бэха. Издатель велит в нее погружаться. На мое многозначительное присвистывание он отвечает:
— Да грантик тут один попилил… — и подмигивает.
Это какой-то их внутренний мем, потому что Ромка очень демонстративно ржет. Ехать нам всего ничего, так что прикол комфорт плюс класса похож на трехминутный секс — ни о чем. «Dog’s Drum» стильное местечко только для своих: минимальный набор пива, крепкие коктейли в нормальных стаканах, а не пидорское пойло с зонтиками, молчаливые бартендеры. Один такой, немного похожий на пса, спрашивает Рябовича, чего мы желаем. И наш богатей заказывает четыре штуки самых крепких коктейлей. Во взгляде бартендера мы по буквам читаем: «Нахуя вам коктейли, вы ж наебениться пришли?», ушами же мы слышим:
— Мои хорошие, я вам настоек налью. На пробу, за счет бара.
Перед нами возникает целый батальон цветных солдатиков, ну или чуть-чуть меньше. Мы их убиваем в одно мгновение. Окосев, решаю помянуть их сигареткой и выхожу на улицу. День гаснет, небо выглядит прекрасно, как оргазм. Мимо проходят пацанята, один из них, весь измазавшись, ест мороженое на палочке. А ведь я тоже так — с рюкзачком из школы, пиная грязный снег. В боку начинает тянуть, во рту появляется мерзкий привкус, но не успеваю я прислушаться к нытью тела, как из бара вылетает Васька. Он подозрительно близко наклоняется ко мне, манит пальчиком. Ну, любопытно, что это он. «Еще-еще!» — зовет пальчик. Когда мое лицо оказывается впритык к Васиному, он шепчет одними губами:
Вот каков. И с гоготом он уносится обратно. После такого фокуса печальные думы меня покидают, я докуриваю и возвращаюсь в бар. Там меня ждут новости — Вася в отключке, спит, да так крепко, что никак не разбудить. Будто этого мало, Рябович настаивает на том, что пора идти в следующий бар, ему здесь, видите ли, скучно. Я слишком громко предлагаю оставить соню здесь, к нам сразу обращается бартендер. Его глаза говорят нам: «Да, вы, блядь, только посмейте!», а произносит он:
— Алкаши мои дорогие, не оставляйте без присмотра ценные вещи.
— Оставлять? Мы понесем! — заявляет издатель.
И мы действительно несем тело Васи. Меня, как кобылу в телегу, впрягают тянуть за собой ноги. Близость Васиной задницы пугает меня перспективой быть обосраным, успокаивает то, что я хотя бы к этому готов, я начеку. Иду вперед и повторяю, как молитву: «Спать, а не срать, спать, а не срать, он сказал «спать»…».
Кое-как, с горем пополам, мы оказываемся в «Бражнике». Бросаем все еще крепко, сука, спящее тело на стул, встаем в очередь, чтобы сделать заказ. Сегодня этот чертов бар меня особенно пугает, не могу не думать о черно-желтой «мертвой голове» с черепом между крыльями. И бок опять ноет. Пока я шлифуюсь пивом, любовнички продолжают заговорчески лакать настойки. Потом куда-то пропадают. Минут через 15 тупейшего ожидания до меня доходят две вещи: первая — прямо сейчас Рябович трахает моего Ромочку в ближайшем туалете, вторая — за нашим столиком никого, тела Васи нет. Почему-то последнее напрягает меня больше, чем ебля моего издателя с моей шлюхой. Принимаюсь искать Васю. «Нельзя допустить, чтобы он где-нибудь обосрался… Ой, то есть, остался…» — говорит мне моя голова. Спящее тело очень быстро находится за дальним столом у окна. Мне впадлу заниматься рокировкой, поэтому пересаживаюсь туда. Скоро и Рябович подтягивается: в левой руке попка Ромки, в правой — графинчик со стопками. Это издатель извиняется за ожидание. Так и быть, с готовностью вливаю в себя извинения.
— Ээээ… Вы пойдете на похороны? Когда они, кстати… — заводит светский разговор Рома.
— Да ни за что на свете! Мне отвратительна мысль, что такое молодое и крепкое тело будет гнить в земле, — при этих слова Рябович поглаживает… спящего рядом.
Нет, этого не позволю! Как же я? Любым способом надо доставить спящее тело себе домой и натянуть одну из двух дырок, какая там в узких джинсах найдется. «Главное, чтоб не обосрался… Не испугался, то есть, я же не насильник какой-то!» — думаю. Мысль о сексе бьет меня в голову и в хуй, аж подрываюсь:
— Говно! Нет, не говно. Давно! Нам давно пора двигать дальше.
Выпиваем, двигаем. Спящего не забываем. Тепло дышит ночь, видно звезды, а на улицах ни души. Хочется целоваться, петь, но не хватает дыхания — мы тащим тело, как-то слишком тяжело. Спустя пятьсот метров и три сигареты доползаем до бара «76». Здесь есть диванчики, кладем ношу на один такой у окошка. В горле сухо, и не у меня одного, втроем берем по пиву. Не отходя от кассы, осушаем бокалы. Славно, у меня аж привстает слегка.
— Прошу, воды… пожалуйста… — тельце с дивана подает голос.
Очень сексуальный голос, с картавинкой, знакомый такой, но не Васин совсем.
— Нет, брат, мы больше с места не сдвинемся. Извини. Ползи сюда сам! — издатель суров.
И прав. После всех этих перемещений туда-сюда невозможно даже думать о еще паре метров разделяющего нас пространства. Я подбадриваю жаждущего, обещаю угостить холодненьким. И вот она — награда, которую мы не заслужим никогда: сперва руками, потом грудью, тазом и бедрами Лейтенант, как зверь, слезает с дивана на пол и прям на коленях ползет к нам, как грешник к воротам Рая. При этом видок у него такой, что мне сразу хочется обкончать ему лицо. Будто читая мысли, Лейтенант закидывает голову и открывает рот. Зубы у него идеальные, вот бы своими об них постучать.
— Пожалуйста… Обещали же… — скулит Лейтенант.
Тонкой струйкой лью пиво в пасть этой послушной псинки. Глотает, доволен. Срочно закрепить результат!
Опрокидываю сразу две стопки, без соли, без лайма, но не глотаю. Хватаю Лейтенанта за горло и аккуратно пускаю текилу в полет до его рта. Нихуя у меня не получается, бедный Лейтенант весь мокрый.
— Кринж, — комментирует мои потуги Рябович.
— Тоска… Эээ… что вас не стало, Лейтенант… — сбавляет градус стыда Рома.
— Да-да, невосполнимая утрата! Как нам дальше быть? — Рябович спускает Лейтенанту рюмку.
А тот так и сидит у моих ног, будто наша высота ему больше не доступна. Опрокидываем не чокаясь.
— Господа, поведайте мне, пожалуйста, каким образом я отключился в «Бражнике», а проснулся здесь. Где мы вообще? — бедняга разглядывает рюмку, будто в ней прячется ответ.
— Тебе, еврейчик, охуеть как повезло. Ты вот вытянул редкий билет. Умереть от укуса змеи это, нахуй, как попасть в авиакатастрофу… А нам придется ждать ебаного цирроза печени.
— От укусов ядовитых змей умирает дохрена народа, намного больше, чем от неполадок с самолетом, — поправляет меня Лейтенант. — А от сепсиса — даже больше, чем от того же цирроза.
— Помянем! Не чокаясь, — салютует рюмкой издатель.
Опять выпиваем, хотя, в меня уже не лезет. Вдруг обнаруживаю себя упавшим со стула. Понимаю, что дела мои плохи, потому что по роже моей текут огромные слезы. И вроде не больно, но как-то обидно.
Теплой сухой рукой Лейтенант гладит меня по макушке, утешает. К нам под стойку сползает Ромочка, протягивает свой вейп в анимешных наклейках. Присасываюсь — сладенько. «Вот он, мой покой…» — думаю и закрываю глаза. Рома что-то говорит, но до меня долетает только финал его монолога:
— … знаете, Кириллов, даже солнце когда-нибудь умрет…
И молчание, тишина. Мой мозг вяло переваривает еврейские поглаживания, ванильный дым и остывшее солнце, а спустя минуту выдает: