Из дневника Владимира Вернадского, ноябрь 1920 – февраль 1921 гг.
Цит. по: Вернадский В.И. Собрание сочинений: в 24 т.; под ред. академика Э.М. Галимова; Ин-т геохимии и аналитической химии им. В.И. Вернадского ; Комиссия РАН по разработке научного наследия академика В.И. Вернадского. М. : Наука, 2013. Т. 19. С. 316-327, 360-369.
23.XI. [1]920. Симферополь. Госпитальная [ул.], 18 (1)
По-видимому, всюду такая паника, вследствие ожиданий всяких обысков, арестов и т.п., что не только не ведется записей, но многое уничтожается из того, что было записано. Сейчас проявляется страх людей во всем его постыдном проявлении. Mutando mutandis (2). Жандармов и союз русских людей заменили коммунисты и махновцы: дрожат жандармы, союзники (если они не перекрасились) и связанные с ними слои «буржуазии». Немного дрожит и советская новая буржуазия и рабочие. Как всегда дрожит русская интеллигенция – сперва боялась тех, которые гнали ее представителей для ради царя и его присных, теперь боятся своих «красных» представителей, превра тившихся в тех же гонителей. Тяжелое впечатление делают эти люди, когда то идейные. Невольно вспоминается, как они негодовали на других, которые делали во много раз меньше с ними, чем делают они, получивши власть, со своими противниками...
Хаос и бестолочь. Власть все силится действовать. По сравнению с осе нью 1919 года (в Киеве) чувствуется что-то новое, но победы ее над анархией нет. И обыватель еще не верит в прочность наступившего строя. Наоборот – скорее все укрепляется сознание непрочности – разнородности группы, держащей власть...
Постараюсь набрасывать. Сейчас нет и печати, отражающей оттенки происходящего. Выходят газеты вроде «Красн[ого] Крыма», скучные и бес содержательные официозы с произведениями бумажного советского творчества (3).
Утром от П.П. Гензеля записка об ударе с А.П. Кадлубовским. К нему явился постой – пьянство и дебош. Его дочери съезжали в другую квартиру. В воскресенье вечером – вероятно, зная набожность Кадлубовского, – пьяные солдаты все время стучали в стену к Кадлубовскому и пели кощунственные песни. Рассказывая об этом, с ним сделался сердечный припадок. Говорят, его положение безнадежное. У университета не было денег (советских): надо было кислорода, аптека отказалась поверить университету. Выдали по при казу комиссара Новицкого (4). О захвате квартиры Кадлубовского я еще 19-го подал заявление Новицкому. Он говорил мне, что не помнит ничего об этом. Якушкин сообщил, что Н[овицкий] передал в жилищный отдел, который сказал, что сделать ничего нельзя: он освобождает от реквизиции, а не от постоев.
Утром, бросив все, отправился в унив[ерситет], спешно оставив бумагу Бела Куну, копия нач[альнику] гарнизона и Новицкому о Кадлубовском. Прошу расследования. Указываю на необходимость оградить достоинство профессоров.
Пришел туда – новое. Арестовали в унив[ерситетском] помещении доц[ента] Георг. Вас. Коршуна. Опять бумагу о нем. У него не нашли ничего. Обыск по ордеру какого-то учреждения, связанного с VI армией. Студенты центра добились до командующего VI арм[ией], тот заявил, что сейчас они уходят и все перешло к IV армии, но аресты идут через Пятакова (5). Студенты были у Пятакова, тот сказал, что он касается лишь военных, связанных с Врангелем. По делу Коршуна надо отправиться в Ревком. Новые бумаги. О Коршуне внес и в записку о Ком[иссии] произв[одительных] сил, составленную для Бела Куна. Копию передал через Е.В. Вульфа в Совнархоз (предс[едателю] Парицкому). У Коршуна ничего не нашли.
На профессоров несчастье с Кадлубовским и арест Коршуна произвели огромное впечатление.
Вознесенский принес бумагу Двойченко о Ком[иссии] пр[оизводительных] сил. Ее всю переделал. Бела Кун уехал – и я через Новицкого ее передал Гавену (копию в Совнархоз). На четверг – совет комиссии.
Пришел взволнованный студент еврей с пометкой Френкеля (6) о приеме его жены (из другого высшего учебного заведения). Написал Френке лю письмо, что я прекратил приемы-переводы студентов из одного высшего учебн[ого] заведения [в другое] по приказ[анию] Сов[етской] власти, а теперь возобновляю прием. Семестр решает факультет. Ему написал о Коршуне и Кадлубовском. Напомнил о вчерашнем письме по поводу ареста А.А. Стевена.
Был Кесслер А.Э. Его зачислил в университет[ские] служащие (завед[ующий] метеорологической] станцией). Он сообщил об ограблении его станции – дом пострадал, станция мало. Пошел было сообщить об этом Бела Куну; ждал у Гавена, не дождался и передал через комиссара Новицкого, который часами ждет в передних! Новицкий понял значение станции.
Был И.Н. Колкунов; проект продовольств[енной] организации. В правление.
Бухгалтеру о деньгах. Денег нет. Есть мильоны бумажек. Выдача по 3000 р. будет на днях по словам Новицкого. А все без денег!
Студенты ожидают хлеба – но еще нет. По-видимому, наплыв в университет разных лиц будет огромный благодаря его привилегированному положению (7).
Прием просителей. Все зачислены. Оказалось, к Френкелю направляла наша канцелярия (Калерия Игнатьевна!) – по примеру прошлого. Велел ей прекратить.
В совет ком[иссии] решил пригласить и экономистов – Штромберга, Воблого, Гензеля. Вульф старается. Ему поручил достать махновскую литературу для унив[ерситета]. Есть и газета! На столбах развешено: (далее пропуск текста)
Сегодня говорят о расстрелах (8). Не знаю, сколько верного? Студенты сидят в казармах. Прикомандированные к госпиталям – в них. В городе на улицах павшие лошади. Их едят собаки. Драки, рычание – и одичание! Одна из них около нас у водопровода.
Может ли быть эта власть прочной? Когда столько недовольных?
Большой разговор с И.А. Линниченко о Бертье де Лагарде, о его библиотеке. Говорят, большая библиотека по садоводству. Б. де Лагард [никогда] не хотел для Тавр[ического] ун[иверситета].
Сегодня большая статья Погани в «Кр[асном] Крыме» (9). Муночка дорогой потеряла «The Bolshevism» Милюкова, который принадлежит Тавр[ической] унив[ерситетской] библиотеке. И нельзя справиться. И Бела Кун и Погани – проявление интернационала. Это все придает особый, особенно серьезный характер всему движению. Не будь этого, скорее бы кончилось?
Первые известия о сыне. На «Рионе». Доехали ли? (10)
Второй раз заходила жена Коршуна. И какая-то бедная Шейдеман, жена сына члена Думы; не знают, жив ли старик. А он сидит в чрезвычайке и все волнуется, т.к. слухи о расстрелах, захватили весь Симферополь.
В городе циркулируют и дикие слухи о Слащеве, занятии не то Керчи, не то появлении иностранной эскадры в Севастополе – все обычные миражи, питающие настроение. Другие с[о] злорадством ожидают комунистов в Западной Европе.
Только что – в 7-м часу вечера – пришел человек из Совнархоза: «по встретившейся надобности» меня просят прийти к 19 часам (в 7 ч.) в Совнархоз. Ответил, что из-за продранных сапог, не могу. Из-за них не мог пойти и в факультет. Ниночка обещала починить.
Только что заходил взволнованный П.П. Сушкин. Ему передан слух (Завадовским), исходящий, по-видимому, из Комис[сариата] нар[одного] пр[освещения] о том, что в виде наказания его хотят направить «на север» (11). И Сушкин, и Медиш, и все оставшиеся жалеют теперь, что остались... Но лучше ли там и что там ждать? Франк (М.Л.) передает в факультете, что Б. Кун говорит, что хорошо, что борьба с контрреволюцией поручена ему – русские не сумеют с ней справиться. Он считает университет одним из центров контрреволюций (12).
Любопытна психология людишек – в Комис[сариате] нар[одного] пр[освещения] – Смирнов (А.А.), Греков, Франк, Френкель. Из них только Френкель идейный. И кругом усталые, перепуганные, бедные люди.
Вчера вечером получил известие о смерти А.П. Кадлубовского. По рассказам В.Н. Сладковского, все время бывшего при нем, он умер от астмы. Сердце его давно было плохо. Волнения, связанные с переворотом, на него подействовали. Кощунственные песни и дебоши красноармейцев доконали. Рассказывал об этом он и умер. Рядом, когда он умирал, красноармейцы бренчали на фортепиано (перестали, когда сказали, – «забыли») и вместе с тем прислали валериановые капли. Плакали дочки. Им сказал, чтобы обращались ко мне, как к родному, сделаю все – любил и уважал их отца. Старое поколение – крупный исследователь, а новое – Гудзий, А.А. Смирнов – ничего? Нет денег – послали просить хотя бы 40 000 р. авансом, поддерживал Народн[ый] комиссариат. Еще на днях А.П. [Кадлубовский] говорил, что кроме хлеба у него ничего нет и врангелевских денег у него оставалось 10 000 р. перед их аннуляцией.
Сегодня днем убрали почти съеденную собаками лошадь.
Сегодня утром разговор с Френкелем (Як. Ильич.). Он был у меня, не застал, потом в ректорской встретил меня, когда я хотел идти в Совнархоз. Мы пошли в ректорскую и вели там разговор. Потом у меня был пр. Вишневский, который сообщил мне, что он пробыл всего один день секретарем Ком[иссариата] нар[одного] пр[освещения], т.к. убедился, что там он не может пребывать по своим убеждениям. Он сознает, что Фр[енкель] по дружбе с ним может кое-что уступить, но ему основа реформы не приемлема. Он пришел [ко] мне, чтобы мне это сказать, т.к. раньше советовался со мной. Я ему говорил: Идите, раз Вы можете себя поставить так, что уйдете, когда увидите, что это несовместимо с Вашим достоинством. И он ушел. Он советовал Фр[енкелю] переговорить со мной.
Фр[енкель] при разговоре со мной указал на необходимость введения некоторых новых норм. Очевидно, давление на него идет извне. Он, м[ежду] пр[очим], указал, что борются два течения (одно террор[истическое] – склоняется Бела Кун, другое умеренное – Гавен). Это было сказано в связи с Коршуном, Кадлубовским и т.д. Чрезвычайка делает, по его словам, много скверного...
О мерах сговорились. Я настоял, что все меры в университете проводятся через меня (13). Сегодня я подтвердил Калер[ии] Игн[атьевне], чтобы не посылала в комиссариат студентов, а направляла к ректору или проректору.
Все дела студентов сдал Байкову. С ним разговор о том, что оба мы будем ждать новых выборов.
Фр[енкель] хлопотал о Коршуне – надеется, что выпустят. О Стевене еще не хлопотал. Сегодня Деревицкий говорил мне, что его предупреждают, что Стевен очень скомпрометирован и (заговор в Москве) грозит ему расстрел и лучше нам за него не хлопотать (14). Я ему ответил, что мы ничего не знаем, я уже послал о нем хлопоты как о лице, связанном с университетом и сегодня говорил с Фр[енкелем]. Сегодня послал дополнительно заявление Кузнецова об ассоциации. Дер[евицкий], по-видимому, хотел бросить тонущего, если он тонущий! А между тем, мнение Дер[евицкого] куда ближе к тем буржуа, которых преследуют красные и в которых они сами постоянно превращаются. Происходит как бы вытеснение и заменение одних другими. Мне и те, и другие чуждые.
Согласно разговору с Френкелем сделал распоряжение о приостановке собраний советов и факультетов. Власть Совета уменьшается (лишается права выбора профессоров), власть факультетов уменьшается (окон[чательный] выбор профессоров). Опять старое. Борьба за автономию опять начинается. Младшие преподаватели посылают представителей. Студенты тоже. То же с решающим голосом. Такая же конструкция факультетов. Все это временные правила до получения устава из Москвы. Студенты в факультете с решающим голосом только по делам их касающимся. Количество их небольшое. Любопытно, что Фр[енкель] останавливается на выборе их по факультетам. Боязнь студ[енческого] центра?
Немедленное уравнивание прав всех студентов, вольнослушателей и т.д. Отмена дополнительных экзаменов на аттестат зрелости.
Фр[енкель] не хочет большого нового приема студентов, т.к. надо всех кормить и платить. Причем и контроль за работой (самоконтроль). Он вынужден принять тех, которых не приняли из-за советских гимназич[еских] аттестатов. Я сговорился, что я буду принимать – шесть дней – но принимать всех. С советскими аттестатами я принимал и раньше.
Сговорился с Фр[енкелем], что он предварительно мне в частном письме изложит меры по реформе факультетов. Я ему сказал, что отвечу на следующий же день, саботировать не буду – но хочу высказать свое мнение, составив представление, во что эта реформа практически выльется. Очевидно, с Фр[енкелем] совещаются Елистратов, Волков (по-видимому, и Гордон?). Мне указывали еще Аренса. Елистратов и Волков распределяют новые кафедры. Елистратов – историю социализма! Вспоминается 1911 год и тот же Елистратов – сподвижник Кассо и помощник Гидулянова (15)... От чего-то кафедра Грекова (ист[ория] р[усского] пр[ава]) смутила Фр[енкеля] и, [ка]жется, он не совсем понял и поверил мне, что Гр[еков] читает не «русское право» – а историю русского права. Все исторические науки сохраняются – закрываются анахронизмы: догма римск[ого] пр[ава], церковное право. Русская история обязательна для всех (юр[истов] и филол[огов]?). Резко меняются два факультета: философско-словесный (ист[ория], фил[ософия] без истории) и социальных и эконом[ических] наук (юрид[ический] с истор[ическими] науками).
Мне кажется идея ясна: взять под свой контроль этот последний. Вводятся курсы истории социализма, советского законодательства, обязательные для всех (сейчас м[ожет] б[ыть] здесь нельзя провести по словам Фр[енкеля]). Обязательна для всех теория познания (из-за Богданова?).
Был в Совнархозе. Разговаривал с Парицким, окруженным мне неизвестными «товарищами». Все молодо, решительно, ужасно властно, но не глу боко культурно. Пар[ицкий] извинялся за «полицейский слог» вчерашнего приглашения, посланного без его ведома. Разговор о произв[одительных] силах Крыма – о чем они совсем ничего не знают. Я ему заявил, что готов работать, пусть спрашивают комиссию до выяснения ее отношения к совнархозу – ответим. Хотят печатать в своем научном журнале, во главе которого стоит какой-то кажется Лузин – как будто у них светило. Говорили об «Экон[омической] жизни» в Москве – действительно недурная газета. Когда заговорил об оплате труда – неясно для меня, могут ли или нет.
Масса событий. Не записывал. <...>
Утром известие о расстреле Стевена. Без вины. Когда-то в крымском правит[ельстве] был министром продовольствия и в каком-то никому не из вестном национ[альном] центре! И за это убивают!...
Говорят, в чрезвычайке Быстрин, из Киева, совершенно полуграмотный. Вчера в «Кр[асный] Крым» он приносил откр[ытое] письмо ректору – по-видимому, в связи с Стевеном. Его не поместили.
Фр[енкель] рассказывал, что есть течение закрыть университет дабы процедить студентов. С Фр[енкелем] разговор гл[авным] обр[азом] в связи с арестом Воблого, Штромберга, Иванова, Коршуна. Вчера весь день в хлопотах. Вчера Бела Кун (через Парицкого) известил, что они будут выпущены, недоразумение. То же Новицкому и Френкелю Гавен (в экстр[енном] порядке). Гавен вечером о том же Дитерихсу. Нач[альник] 6-ой армии (к нему по моему поручению ходил Дитерихс) заявил, что он поддерживает это мое ходатайство перед нач[альником] 4-ой армии, к которому перешло дело. В результате они переведены в подвал чрезвычайки и пищу не принимают. Вчера я говорил о том же с комис[саром] нар[одного] здр[авоохранения]. Любопытно, что ком[иссар] нар[одного] здравоохранения] – наш, студент, которому я же вы даю свидетельство (Рейнер, кажется). По словам Дитерихса, образованный человек из миллионеров. Еврей, милое впечатление.
Сегодня был дважды у нач[альника] 4-ой армии. Адъютант от его имени мне сообщил: Меры приняты. Дело ему известно. Будут освобождены. Не сегодня. Завтра или утром послезавтра. Придти завтра [в] 4 часа. Адъютант милый юнец: что скверно сидеть – будем часто встречаться – ничего не по делаешь...
По-видимому, чрезвычайка сильнее их всех.
У Френкеля типичная еврейская обстановка еврейской буржуазной семьи. Весь дом переполнен евреями.
Он рассказывал и М.М. [Дитерихс] подтверждал, что его вторично должны были арестовать. Вычеркнул из списка какой-то комунист Манцев (16).
Со слов Гавена: арест кооператоров, п[отому] ч[то] какая-то солдатская часть разграбила склад Центросоюза; для прикрытия (или отместки, что это стало известным) арестовали «виднейших» – постоянных сотрудников Центросоюза. О профессорах просят Ульянова, врача, брата Ленина, который вчера при ехал.
Сегодня пришла бумага от Френкеля, прошедшая через заседание коллегии комиссаров. Завтра в советской комиссии.
За время, когда не писал, масса событий. Вчера утром заседание (со старостами и представ[ителями] [студенческого] центра) в связи с организаци ей выборов. В общем инертная масса. Те, кто заинтересованы – отставлены, т.к. Нар[одный] ком[иссариат] больше по принципу хочет ввести студентов в фак[ультет] и сов[ет]. Реальной потребности нет и впечатление мертвечины. Только один студент остался недоволен малым числом студ[енческих] пред ставителей. Все члены центра отсутствием упоминали о центре. Один – ме дик, что они и вообще не считают нужным заседать в фак[ультете] и сов[ете]. Выясняется случайный состав старост – кто палку взял, тот и капрал. С ними выявил выборных в сов[ет] ком[иссии] (по одному от фак[ультета] и отд[еления]).
Потом пошел к Вобл[ому] и Иван[ову], которых, наконец, выпустили. Лучицкий сообщил, что вчера (27[-го]) веч[ером] было заседание ревкома, вызывали Быстрина, отчасти с моими бумагами.
Иванов больной в постели. Оба рассказывают ужасы. Без еды, без питья, скученные – нельзя сидеть, стоя сутками. Старики, женщина. Ругань. Сама стража получает по 1/2 ф[унта] хлеба. Пищу приносящих гонят. Положение стариков, как В. Розенберг, ужасное. Коршуна и Штромберга не выпускают. Полный произвол и невероятное пренебрежение к человеческой личности. Совсем в духе русского и еврейского народов. Выпустили под расписку. Не знаю, что подействовало. В субботу дал Воблой и Ивановой письмо к врачу Ульянову, брату Ленина, где указывал на свою близость к казненному их брату, юноше-зоологу, секретарю студ[енческого] научно-литер[атурного] общ[ества] при Петер[бургском] унив[ерситете]. Память о нем сохранилась милой для меня сквозь дымку времени. Видеть его не видел. Письмо передали. Я настойчиво требовал, как должного, его вмешательства.
Через Кузнецова послал письмо к коменданту с едой для Коршуна и Штромберга. Удалось ли передать пищу, не знаю.
Вечером заходил Френкель. По-видимому, ему советовал Крылов? Обеспокоен предполагаемыми мерами против студентов. Говорит, что Бела Кун хотел закрыть унив[ерситет], чтобы очистить от черносотенцев студентов. Как ему быть? Вообще он не задумался бы, если бы не было чрезвычаек – т.к. государство не может воспитывать и содержать врагов – но тут надо отдавать на смерть. Бела Кун – жажда крови, у нач[альника] чрезв[ычайки] садизм. Бела Кун предлагает закрыть ун[иверситет] и принять крестьян и рабочих. Так просто не будет смотреть остальная коллегия. У Фр[енкеля] можно действовать через студ[енческие] левые организации. Но их нет? По-видимому, русский кружок, который вывесил, что действовал с моего разрешения. Я такого разрешения не давал – но они вывесили. Крылов говорил мне, что туда записывались, т.к. выдавали хлеб (во время Вр[ангеля]).
Пишу – мимо идут прекрасно одетые, в красивых – стрелецких – костюмах солдаты и поют. Положение Фр[енкеля] напоминает наши старые времена. Боязнь отдать в руки полиции.
С ним большой разговор об общем плане неясен. Оплаченное студенчество и - - - - - (Далее текст обрывается)
22.II. [1]921. Воронцовская ул. д[ом] Эйнем (Весь последующий текст перечеркнут (по-видимому, в 1930-е годы)).
Не писал и целая вечность. Собираюсь уехать. Бесконечное количество впечатлений и настроений. М[ожет] б[ыть], дорогой постараюсь придать им форму, которая позволит разобраться в происходящем.
Хочется – и надо – подвести итоги. Пережил развал жизни, разрушение, неудачные и довольно мало осмысленные попытки творчества, зерна и нити больших идей, которые закрыты поднявшейся грязной пеной и мутью. Огромное количество преступлений, крови, мучений, страданий, мелких и крупных – не прощаемых совершавшим – подлостей и гадостей из-за страха, перепуга, слухов и слухов без конца. Люди живут в кошмарной обстановке и психозе. Страх охватывает не только гонимых и побежденных – но что удивительно гонителей и победителей. Жизнь вошла в такие странные рамки, что в обыденности ее проявление – кроме трафаретных газетных статей, официальных «митинговых» (и то без свободы – т.е. потерявших характер митинга) выступлений исчезла совершенно идеология комунизма и большевизма. Напоминает николаевские формулы самодержавия – они встречались и упоминались лишь в официальных речах и случаях – а из жизни давным давно исчезли. М[ожет] б[ыть], они идут в партийных кругах, но замкнутость такая, что их никто не чувствует и не сознает из непосвященных. Там то же самое были кружки, где теплилась умирающая идейная струя самодержавия. Не читал газет; (везде официальные – других нет, плакатов, и не слушал речей на официальных собраниях), можно забыть, что живешь в эпоху создания новой социальной структуры! И это только потому, что такого создания нет. Происходит процесс крупнейшего характера, я ему придаю огромное значение; вижу живые и не проходящие быстро черты, которых не видят другие, вовсе не считаю, что все это создание невежд и преступников (которых так много кругом на виду, что они затемняют и заслоняют идейных коммунистов. Такие коммунисты – rara avis (17)). Думаю, что он захватил серьезные основы жизни и заключает большие положительные начинания – но все это не есть творчество новой социальной жизни. Также мало, как мало им было арабское и тюркское владычество на фоне старых цивилизаций Персии, Китая и Вост[очной] Римской империи или гетманщина XVII столетия на почве дале ких окраин Дикого поля с его новой культурой и на местах старых остатков русских государственных образований, уцелевших от княжеского периода Киевской Руси.
Чрезвычайно характерны изменения настроения после победы большевиков. В начале в обществе было странное чувство, стихийное, что все-таки это русская власть и начинается объединение России, прекращение междоусобной, братской войны. Это все исчезло довольно быстро. Террор, облавы, убийства, грабежи, бестактность евреев, выдвинувшихся на первые места, и полное, грубое пренебрежение к творческой личности быстро изменили настроение. И изменили глубоко. Появилась ненависть, нередко животный страх. Выступило на первое место сознание порабощения свободных людей. Ненависть, проявлявшаяся на каждом шагу несмотря на страх, вызвала нервное паническое состояние как среди самих большевиков, так и среди всего населения. Пошло ожидание союзников, всякие слухи об оккупации Крыма, назначении сроков окончания их власти. И шло это от комиссаров, агентов ЧК, их семей. Все это увеличивалось все большим и большим расстройством жизни, увеличением дороговизны, бездарностью власти, быстрым и непонятным изменением начинаний и ярким неравенством условий жизни. Комиссары на глазах жителей устраивали жизнь, отнимая от разоренных, столовые для коммунистов и «ответственных» партийных «работников» были иные – в одном случае «шрапнель» – отвратительно приготовленные суп и каша из крупной перловой крупы – а для тех относительно хорошие обеды из мясного и картофеля. На съезде один из видных здесь идеологов этого извращенного с идейной точки зрения – Марголин – имел цинизм защищать это неравенство. Особенно шли грабежи там, где надеялись найти спирт (так ЧК разграбила на Салгирск[ой] плод[овой] ст[анции] лабораторию!). Это чувство ненависти и связанной с ним паники особенно усилилось после грабежа хорошо живших при Врангеле, сочувств[овавших] большевикам пригородных сел (Петровки ит. п.) и грубо производившихся реквизиций помещений и «недели бедноты» (по постановлению комм[унистической] партии! – возражавшим и требовавшим то же применить к «новой буржуазии» – кричали – стыдно, к ответу!). Я видел такой обыск в квартире зажиточной и культурной мусульманской семьи Кипчакских, где помещалась Ком[иссия] производительных] сил. Они жили в своем [роде] даже хорошо «буржуазно». Их уплотнили и вся семья из 7–8 человек ютилась в небольших – двух-трех комнатах своего дома. Часть была занята комиссией и метеор[ологическим] каб[инетом] унив[ерситета]; кое-что из мебели сохранилось. Понемногу приезжали и отнимали – столы, фортепиано. Наконец, их выслали и из этого помещения и сдали его комиссару какому-то. Мебель по данному им указанию и движимость не должны были быть вывезены из квартиры. Кипчакским позволили взять немногое. Приехала надушенная разодетая дама, жена комм[униста], и ряд ее помощников, разодетые с драгоценностями барышни и молодые люди, и отбирали, укладывали – оставили пустую квартиру. Впечатление грабежа богатыми во рами гораздо более их бедных людей... Ярко это сказалось в Новом Городе, где было много более богатых людей – здесь происходил циничный грабеж. Несомненно, это не была конфискация партии – это была передача богатства из одних рук в другие. Как во время захвата городов азиатскими завоевателя ми. Более ловкие и беззастенчивые люди получали больше. Едва ли все это можно ввести в какие бы то ни было рамки комунизма. Но о нем забыли и партийные работники...
Не менее беззастенчив и ужасен террор и надругание над самыми элементарными чувствами человека, над человеческим достоинством. В бесчисленных анкетах (для наживы чиновникам и бесплодной траты бумаги, которой не хватает для учения) много беззастенчивых вопросов. Напр[имер], в студенческих и профессорских – Ваше отношение к красному террору? – На это многие из преподавателей дали подлые ответы мелких трусливых душ – «печальная необходимость» и т.п., напр[имер], М.М. Завадовский – «к крайнему сожалению» и т.д. Среди студенческих ответов есть такие – «собаке собачья смерть» и т.п. К сожалению, это студенты евреи и все это ведь делается известным... Здесь убили без всякой вины Стевена, Барка и т.п. и массу офицерства. Особенно ужасен был террор на ю[жном] берегу – говорят о многих тысячах убитых – людей совершенно невинных, женщинах, старухах – частично за их происхождение (дворянство), частию из-за расположения духа пьяных (матросы) или безумных (какой-то сумасшедший доктор) людей. Цифру убитых считают до 30 000 и несомненно многие тысячи. Несомненно, здесь со вершены величайшие преступления, которые лягут несмываемым пятном на русское идейное движение. Напр[имер], убийство жены проф. В.И. Смирнова – пошла – в день рождения – регистрироваться и была убита после 7–8 дневных издевательств и мучительств (Евпатория). Это была учительница. Убийцы в Евпатории были расстреляны (говорят), но только после того, как две чрезвычайки поссорились между собою и после того как Крымревком знал об этих преступлениях целые недели. Их охранял какой-то мандат Троцкого. В Ялте убит И.Г. Чарныш.
Примечания от составителей:
(1) Здесь и далее Вернадский приводит даты по новому стилю.
Запись сделана через неделю после успешного наступления войск Южного фронта Красной армии и взятия ими Крыма. 13 ноября без боев был занят Симферополь, 15-го – Севастополь, к 17-му – весь полуостров. «Все рухнуло – началась паника. Началось бегство из Севастополя и Симферополя», – вспоминал Вернадский в 1940-е годы (АРАН. Ф. 518. Оп. 2. Д. 48. Л. 119). В это время при подготовке материалов к книге «Передуманное и пережитое» и он, и Н.Е. Вернадская неоднократно возвращались к первым дням и месяцам советской власти в Крыму. Многочисленные фрагменты их автокомментариев к дневникам разбросаны по разным папкам «Хронологии» и не всегда совпадают в деталях. Здесь и ниже мы приводим некоторые из них, наиболее точные в изложении.
«Часто думаю, – писала Н.Е. Вернадская, – как от того или иного решения или поступка круто может измениться жизнь. Также в данном случае. И как решить, насколько свободен че ловек в этом определении своей жизни. [...] Накануне ушли белые войска. Ночью, до прихода большевиков, явились “дикие банды”... Наша квартира не имела сообщения с домом и мы пережили большое волнение, когда в нашу входную дверь стали стучать с требованием пустить в дом. Я отчаянно боялась за Ниночку. Но у нас все огни были потушены и царила полная ти шина, их, вероятно, впустили в соседний дом и мы вздохнули свободно, когда поняли, что они прошли мимо» (Там же. Д. 4. Л. 289–289 об.). Сам ученый уточнял: «...Симферополь был занят сибирскими полками – и вместе с чернознаменными махновцами. На улицах Симферополя было развешено воззвание к населению, где пропечатано было, что за спокойствие и порядок университета отвечает ректор В.И. Вернадский» (Там же. Л. 288 об.). И далее признавался: «Рано утром ... я поддался общей панике и с Наташей, Ниной сидел на таратайке – с нами четвертым был И.В. Якушкин (тогда ухаживал за Ниночкой). Уже сидя на таратайке, мне вдруг ярко представилась мораль моего бегства среди привилегированных, когда кругом оставались многие, которые не могли бежать – не было перевозочных средств. Мы вышли (и Якушкин)» (Там же. Д. 4. Л. 288 об.).
Еще один эпизод из жизни Вернадских в первые дни власти большевиков записал со слов сестры Г.В. Вернадский: «В Симферополе осталось много офицеров Врангелевской армии, не поспевших на посадку на пароходы в Севастополь. Отец распорядился немедленно выдать им (по словам сестры их было около 200 человек) свидетельства, что они студенты Таврического университета – и этим спас их. Но слух об этом, очевидно, пошел по городу и как только при шли большевики, на квартиру родителей пришел чекист. Отца не было дома, была только мать. Сестра пришла домой во время разговора матери с чекистом. Чекист говорил, что ему извест но, что выданы были студенческие свидетельства офицерам и, очевидно, требовал “сознания” (и выдачи имен), угрожая, что в противном случае отца расстреляют. Ниночка говорит, что она никогда не видела мать (всегда выдержанную, мягкую и вежливую) в таком состоянии. Лицо ее было в красных пятнах, она топала ногами и кричала чекисту: “Вон!”. Тот так и ушел» (запись 27 мая 1955 г. – BAR. G. Vernadsky Papers. В. 165. F. Miscell.-3; приведена также в: Вернадский Г.В. Крым // Новый журн. 1971. Кн. 105).
16 ноября на совместном заседании членов Реввоенсовета VI армии Южного фронта (командующий А.И. Корк; члены РВС В.П. Потемкин, Г.Л. Пятаков) и Крымского областного комитета РКП(б) (секретарь Р. Самойлова (Землячка)) был создан Крымский ревком. Тогда же, еще в Мелитополе, его председатель Б. Кун подписал приказ № 1, состоявший всего из двух пунктов: первый – о переходе «всей» власти на территории Крыма «впредь до избрания рабочими и крестьянами Крыма Советов» в руки Крымского революционного комитета (кроме председателя в него входили: заместитель – Ю.П. Гавен, а также бывшие члены Временного рабоче-крестьянского правительства Крыма 1919 г. – бывший нарком продовольствия С. Давыдов (Вульфсон), земледелия – С. Идрисов, иностранных дел – С. Меметов и член Реввоенсовета IV армии А.М. Лиде). Пункт второй предупреждал жителей, что уклонение от подчинения новой власти будет рассматриваться как саботаж и преследоваться со всей строгостью (Красный Крым. 1920. 20 нояб. С. 2). Одновременно с центральным ревкомы создавались во всех уездах, волостях и селах Крыма. В Феодосийском уезде только в сельской местности было 100 волостных и сельских ревкомов.
По позднейшему признанию Вернадского, «структура власти была странная и для меня неясная тогда и теперь» (Там же. Д. 46. Л. 6 об.). Помимо ревкомов всех уровней, реальной властью на полуострове обладало командование сначала VI, а потом IV армии и прежде всего их Особые отделы; так, например, выезд из Крыма регулировался исключительно Особым отделом VI армии, разрешался только «едущим в командировку» и только после получения пропуска в Особом отделе (Красный Крым. 1920. 25 нояб. С. 2). Непосредственным «начальником» ректора университета стал отдел народного образования Крымревкома (о нем см. ниже прим. 151) и, конечно же, бесконечные, по всякому поводу, «тройки» (об этом см. ниже).
Как и в центре страны, советская власть в Крыму была чрезвычайно персонализирована. Вернадский лично познакомился с некоторыми ее представителями. «Мне пришлось не сколько раз объясняться с бывшим президентом Венгерской Советской Республики – Бела Куном», – лаконично вспоминал он в 1940-е гг. (Там же. Д. 46. Л. 6 об.). Развернутых характеристик Б. Куна он не приводит, но рядом с этой фамилией (по ассоциации?) характерный текст: «Через Симферополь каждую ночь проводили арестованных “офицеров” и уводили на расстрел. Люди были так растеряны, что не сопротивлялись. Во время обысков началась конфискация имущества» (Там же. Д. 48. Л. 118).
«Во главе Крымского правительства стоял Гавен, больной человек, бескровник, противник смертной казни» (Там же. Д. 46. Л. 6 об.). Юрий Петрович Гавен (наст. – Ян Эрнестович Дауман; 1884–1936), член партии с 1902 г., профессиональный революционер, восемь лет про ведший на каторге и в ссылке, был «крымским старожилом» – с 1917 г. он (по предложению Е.Д. Стасовой) работал в Крыму: в 1919 г. нарком внутренних дел Временного рабоче-крестьянского правительства Крыма, вместе с Д.И. Ульяновым и П.Е. Дыбенко входил в президиум Совнаркома, после прихода деникинцев работал в подполье, а с ноября 1920 г. фактически возглавил исполнительную власть в Крыму. С января 1921 г. Гавен курировал в Крымревкоме отделы труда и финансов, а также занимался общим наблюдением за работой всех отделов. Именно он осуществлял руководство учетом и мобилизацией специалистов и отправкой их в промышленные центры России (см. ниже прим. 157). Ему же подчинялись все учреждения народного суда и революционные трибуналы Крыма. В ноябре 1921 г. на I съезде Советов Крыма Гавен избран председателем президиума ЦИК республики. С 1924 г. он работал в Мос кве в Госплане, в 1931–1933 гг. – в Германии, директором советской нефтеторговой фирмы «Дероп», по возвращении – сотрудник Института национальностей при ЦИК СССР. Аресто ван 4 апреля 1936 г. по стандартному обвинению в контрреволюционной и террористической деятельности; приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 3 октября того же года к расстрелу, на следующий день расстрелян. Реабилитирован в 1958 г.
«Реально, – считал Вернадский, – во главе стоял другой латыш – очень порядочный и умный Лиде(?)» (Там же. Д. 48. Л. 119). И еще одна запись ученого посвящена этому человеку: «После Бела Куна власть была в руках очень умного человека, с которым я много раз имел дело, в общем не жестокого, мне кажется, Лиде. [...] Держал он себя прилично» (Там же. Д. 45. Л. 205 об.). Адольф Михайлович Лиде (в крымской прессе – Лидэ; 1895–1941) – член партии с 1913 г., был одним из организаторов отрядов Красной гвардии в Петрограде и Латвии, за тем комиссар сводного полка ВЧК, военком на Урале, член РВС IV армии и др. Член ВЦИК. В начале января 1921 г. вместо уехавшей по вызову ЦК Р. Самойловой назначен секретарем Областкома РКП(б); почти весь январь–февраль возглавлял Крымревком. Отметим, что он, как и Гавен, был очень больным человеком – с 20-х годов страдал прогрессирующим параличом рук и ног.
(2) Правильно: mutatis mutandis (лат.) – здесь: сообразно с (иными или новыми) обстоятельствами, условиями.
(3) В ноябре 1920 г. все печатное дело в Крыму было централизовано под руководством Бюро печати. Ввиду «недостатка бумаги», издание газет, кроме Симферополя, Севастополя и Керчи, запрещалось. В Севастополе и Керчи издавались «Известия» местных ревкомов, а в Симферополе – газета «Красный Крым», орган ревкома Крыма и крымского областного ко митета РКП(б). В ее редакцию первоначально входили М. Марголин (представитель политот дела VI армии), заведующий Крымнаробразом П. Новицкий (впоследствии автор статьи «Из истории крымской печати в 1919–1920 гг.» // Печать и революция. 1921. № 1. С. 54–63; о нем см. ниже прим. 149) и профессор Таврического университета Я.И. Френкель (о нем см. ниже прим. 151). Ближайшее участие в издании газеты принимал венгерский журналист, бывший нарком Венгерской Советской Республики Иосиф Погани, занимавший пост сопредседателя Бюро печати Крыма.
(4) Первое время непосредственным «начальником» ректора Таврического университета был заведующий отделом народного образования Крымревкома, театральный критик, журналист Павел Иванович Новицкий, известный в Крыму больше как бывший учитель словесности симферопольской женской гимназии и гласный Симферопольской городской думы, а с марта 1917 г. председатель 1-го Совета рабочих и солдатских депутатов в Симферополе. Его пер вый приказ извещал, что заведующий приступил к обязанностям «16 ноября 1920 г. в 12 часов дня»; всем учебным заведениям предписывалось «немедленно возобновить в полном объеме учебные занятия». Специальный пункт касался Таврического университета, в нем говорилось: «Все помещения Таврического университета и квартиры профессоров и преподавателей уни верситета также должны быть освобождены от повинностей. Совету профессоров надлежит немедленно сообщить Губотделу Наробраза о всяких нарушениях неприкосновенности этих помещений» (Изв. Крымревкома и Областкома РКП(б). 1920. 20 нояб. С. 2). К 20 ноября, по сообщению «Известий Крымревкома», в отделе народного образования «окончательно сорга низовалась коллегия для управления делами отдела, в состав которой вошли П.И. Новицкий (в качестве председателя), Е.Р. Палатурианц и прив.-доцент Френкель» (С. 2), заведующим от делом искусств стал Я. Тугенхольд, а заведование архивом «поручено проф[ессору] Грекову». Еще через несколько дней – 24 ноября – появился подотдел высшей школы.
Однако очень скоро выяснилось, что Новицкий излишне либерален и в качестве повода для устранения использовали его меньшевистское прошлое. К середине декабря 1920 г. он уже перестал возглавлять Крымнаробраз, а 5 января 1921 г. был вынужден опубликовать покаянное «Письмо в редакцию» в ответ на «многочисленные запросы товарищей-рабочих», в котором оправдывался, что еще с июля 1919 г. идейно и организационно разошелся с социал-демокра тами – «новожизненцами», меньшевиком по своему «политическому миросозерцанию» никог да не был, а в настоящее время полностью принимает программу и тактику РКП(б) (Красный Крым. С. 2). В дальнейшем Новицкий сделал карьеру в Москве, куда переехал в 1925 г. «по вызову» и где сначала возглавил художественный отдел Главнауки Наркомпроса, а потом стал заместителем начальника Главного управления театров, профессором ряда художественных вузов.
Сменивший Новицкого также коренной крымчанин Измаил Керимович Фирдевс был человеком совершенно иного плана. Профессиональный партийный работник, близкий сподвижник известного лидера национально-государственного строительства М. Султан-Галиева, он в 1906 г. окончил Симферопольскую учительскую семинарию, служил народным учителем в Алуште. Постоянно занимаясь самообразованием достиг немалых успехов – знал французский, немецкий, турецкий, итальянский языки и латынь; одновременно принимал участие в различных революционно-просветительских кружках, за что в 1913 г. был выслан из Алушты и лишен права учительствовать. Член партии с 1917 г., он практически единственный большевик из татарской интеллигенции Крыма; в 1918 г. в Таврической советской республике занимал множество постов – наркома иностранных дел, <...>, секретаря ЦИК; после ликвидации Таврической республики уцелел и занимался мобилизацией мусульманских воинских частей; в 1919 г. – первый организатор Мусульманского комиссариата в Крыму. После очередного взятия Крыма белыми войсками работал в Казани, вскоре отозван в Москву, где ему поручается организация высшего учебного заведения востоковедческого профиля на базе бывш. Лазаревского института. С ноября 1920 г. по 1926 г. снова в Крыму. В 1923 г. – нарком юстиции и прокурор Крымской АССР. Впоследствии, вызвав недовольство И.В. Сталина, от правлен на хозяйственную работу в Тбилиси и Ростов. В 1929 г. объявлен «национал-уклонистом», исключен из партии, арестован по «султангалиевскому делу» и приговорен к расстрелу, однако на этот раз приговор был заменен и Фирдевс отбывал наказание на Соловках. В 1937 г. там же расстрелян.
(5) Студентам пришлось столкнуться с младшим из братьев Пятаковых – Георгием, членом Реввоенсовета VI армии. Три брата Пятаковых были хорошо известны в Украине. Они родились в семье директора Марьинского сахарного завода (Киевская губ.), закончили реальное училище и пробовали учиться в университете. Здесь их пути разошлись.
Старший – Михаил Леонидович (1886–?) – избрав однажды науку, остался ей верен до конца. Магистрант зоологии и сравнительной анатомии, с 29 апреля 1920 г. он приват-доцент Таврического университета. Еще занимаясь в Петербургском университете, в 1909 г. он работал по зоологии беспозвоночных на русской биологической станции в Виллафранка; в 1913 г. – на Мурманской, в 1914–1916 гг. – на Днепровской биологической станциях; в 1917 г. переехал в Киев, работал в зоологической лаборатории Киевского университета Украинской Академии наук; после крушения Врангеля – на Севастопольской биологической станции. На протяжении 1920–30-х годов неоднократно писал Вернадскому, которому в марте 1933 г. сообщал: «...меня волной [...] недоверия к спецам смыло с берегов Тихого океана и забросило в Баку», далее он собирался ехать в Москву, надеясь устроиться в крупном морском аквариуме ГОИН; в 1937 г. Пятаков старший еще работал в Баку (АРАН. Ф. 518. Оп. 3. Д. 1339). Его дальнейшая судьба нам не известна, но, по-видимому, участь его младшего брата, репрессированного в 1936–1937 гг., не могла не сказаться на нем.
Средний из братьев Пятаковых – Леонид Леонидович (1888–1918), химик (окончил Киевский политехнический институт), ученик М.М. Тихвинского, в своей политической эволюции прошел путь от черносотенца до члена компартии (1915), «ходил в солдаты» в первую мировую. После Февральской революции один из организаторов Красной гвардии в Киеве, председатель Военной организации при Киевском комитете РСДРП (б), член исполкома городского Совета, а во время вооруженного восстания в Киеве в октябре 1917 г. председатель ревкома. После захвата власти Украинской Центральной Радой на подпольной работе, в январе 1918 г. зверски убит гайдамаками.
Младший – Георгий Леонидович (1890–1937), участник всевозможных подпольных кружков и организаций – социал-демократических, анархистских, экспроприаторских и террористических, так и не получил образования, пробовал свои силы в Петербургском университете, однако стихия революции победила, и за участие в беспорядках он в очередной раз был исключен из университета, выслан в Киев, где занимался воссозданием провалившейся незадолго до этого нелегальной городской социал-демократической организации; после ее ликвидации осужден на 5-летнюю ссылку в Иркутскую губернию, откуда бежал через Японию за границу. Вернулся в Россию после Февральской революции и снова оказался в Киеве, где избран председателем киевского комитета РСДРП(б), в дни Октября председатель городского ревкома, однако, по-прежнему не веря в возможность социалистической революции, вел политику сотрудничества с другими социалистическими партиями и даже стал председателем Комитета спасения революции, созданного по предложению меньшевиков. Затем, по его словам, «вызван Лениным в Питер для овладения Госуд. банком», комиссаром которого и стал позднее. Один из лидеров «левых коммунистов», он после Брестского мира разошелся с ЦК и снова уехал на Украину. В 1920 г. воевал на польском фронте, затем на врангелевском, член Реввоенсовета VI армии Южного фронта, взявшей Крым. Вскоре после этого председатель Центрально го правления каменноугольной промышленности Донбасса, зам. пред. Госплана и ВСНХ. В 1927 г. торгпред СССР во Франции, в этом же году исключен из партии, но вскоре восстановлен. В 1928 г. заместитель председателя, в 1929 председатель правления Госбанка СССР. В 1930–31 гг. член Президиума ВСНХ, в 1931–32 гг. зампредседателя ВСНХ. С 1932 г. замнаркома тяжелой промышленности. Арестован в 1936 г. по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра», приговорен к расстрелу.
(6) Здесь и далее Вернадский пишет об известном физике-теоретике, в будущем чл.-кор. АН СССР Якове Ильиче Френкеле, почти все годы гражданской войны находившемся в Крыму и сыгравшем заметную роль в истории Таврического университета. В канун 1918 г. Я.И. Френкель уехал из Петрограда в Ялту, где жила его семья, переехавшая в Крым еще до Февральской революции. Его политические симпатии в это время весьма определенны: «В университете пользуюсь дурной славой в политическом отношении, – писал он родителям 23 февраля 1919 г. – Самый молодой и самый красный. [...] Когда придут мои друзья, тогда у нас будет будущее, а пока что его у нас нет.» (Цит. по: Френкель В.Я. Жар под пеплом: Новые штрихи к портрету Я.И. Френкеля // Звезда. 1991. № 9. С. 133). С апреля 1919 г. Френкель заведующий отделом профессионально-технического образования <...>. В августе 1919 г. арестован деникинцами, просидел в тюрьме два месяца, отдан на поруки, но отстранен от преподавательской деятельности; все же через полгода, благодаря хлопотам Н.М. Крылова, вернулся к чтению лекций. После взятия Крыма Красной армией Френкель вновь оказался в руководстве Крымнаробраза. Вернадский вспоминал: «В Симферополе, когда я отказался от ректорства (ожидая отъезда в Петроград) и были произведены новые выборы по уставу тройки, во главе которой стоял проф. Я. Френкель, какая-то молодая женщина и еще кто-то (эта тройка решала вопросы университета и образования выборов). Я будучи ректором постоянно имел с ней – Френкелем дело. До захвата Крыма большевиками (совместно с махновцами) я был ректором и позволил Фр[енкелю] взять назад компрометирующий его документ, где он оправдывался в своих действиях и пересолил в своем оправдании (в записке бывшего ректора [...]). Вскоре его «арестовали» и выслали с еще кем-то в Москву для объяснений» (АРАН. Ф. 518. Оп. 2. Д. 46. Л. 6–6 об.).
Высланный Френкель обратился с датированной 21 января запиской о «Положении в Крыму» к В.И. Ленину, которая, однако, дошла только до замнаркомпроса М.Н. Покровского (хранится в РЦХИДНИ – Ф. 5. Оп. 1. Д. 1432. Л. 2–3 об.) и опубликована В.Я. Френкелем в указ. соч. С. 137–138). Записка состояла из двух частей: первая – «Политическое положение», вторая, по-видимому, касалась ситуации в Таврическом университете. Сохранилась только первая, в которой ученый писал о терроре в Крыму, переходящем в откровенный разбой и мас совые убийства; по его данным, уже к этому моменту было расстреляно около 30 000 человек (ср. запись Вернадского об этом от февраля 1921 г.).
(7) Вернадский вспоминал: «Несколько дней [...] я принимал всех бывших студентов – много их было и в Красной армии – без всяких вопросов по студенческим документам, пока не запретил мне этого Лидэ(?) – я просил запросить Москву. Я принял до 700 человек. Никто не был арестован» (АРАН. Ф. 518. Оп. 2. Д. 45. Л. 181 об.). На 20 декабря 1920 г. в Таврическом университете числилось 1888 студентов (на физико-математическом факультете 493, из них на естественном отделении 361, на математическом 132; на философско-словесном факультете – 76, из них на славяно-русском отделении – 72, классическом – 1, германороманском – 3; на факультете общественных наук – 294, из них на юридическом отделении – 248, на историческом – 46; на агрономическом факультете 304 и на медицинском 721).
(8) Сведения о невероятном по масштабам и жестокости даже для Советской России красном терроре в Крыму буквально заполонили эмигрантскую печать 1921–1922 гг. И милюковские «Последние новости», и бурцевское «Общее дело» приводили массу свидетельств о расправах, начавшихся сразу после взятия полуострова и проводившихся на основе так назы ваемых регистрационных списков, составленных по приказу Крымревкома № 4 от 17 ноября (устанавливал регистрацию в 3-дневный срок всех иностранных подданных, всех лиц, при бывших в Крым после июня 1919 г., офицеров, чиновников военного времени, солдат, работ ников учреждений Добровольческой армии). Многое в газетных сообщениях было основано на непроверенной устной информации, а цифры расстрелянных различные источники называли в диапазоне от десятков до сотен тысяч человек (сводку см.: Мельгунов С.П. Красный террор в России. М., 1990. С. 66–70). Несмотря на это, общий совершенно беспрецедентный характер <...> террора очевиден. Слухи о расстрелах коснулись и Вернадского. Так, И.И. Петрункевич писал Ф.И. Родичеву 7 февраля 1921 г.: «Имеете ли вы какие-нибудь сведения о Влад. Ив-че Вернадском? В Нью-Гавен на днях приехал из Нью-Йорка помощник заведующего биологической станцией в Севастополе. 14-го ноября он бежал из Севастополя, долго оставался в Константинополе, а потом отправился в Америку, рассчитывая найти тут работу. Вот этот г. Гольцов рассказывал нам, что в русском посольстве в Вашингтоне получено известие о расстреле Владимира Ивановича. Его образ с той поры не покидает меня. Я очень люблю его, даже больше, чем думал, только теперь я это чувствую, и его умные глаза все время смотрят на меня, точно говорят мне: вот видите я остался здесь, чтобы служить России и погиб... [...] Этот вопрос я читаю в его глядящих на меня глазах и мне бесконечно тяжело думать, что его уже нет» (ГАРФ. Ф. 5839. Оп. 1. Д. 52. Л. 1–1 об.)
(9) Статья Иосифа Погани «Демократия и диктатура» появилась на 1-й странице газеты «Красный Крым» 24 ноября; в ней проводилось традиционное противопоставление диктатуры как власти рабочего класса и демократии как власти буржуазии и капиталистов.
(10) Георгий Вернадский эвакуировался вместе с другими членами врангелевской гражданской администрации на пароходе «Рион» 30 октября 1920 г. Вместе с женой первые три месяца провел в Константинополе, затем в Афинах. Первое письмо от отца он получил только 1 мая 1921 г.
(11) Советский «философский пароход» 1922 г. имел вполне определенную предысторию. С зимы 1920/21 гг. советские власти в Крыму широко практиковали отправку «нужных народ ному хозяйству» специалистов «на север» – в промышленные центры России. Так, на заседании Крымревкома 17 января 1921 г. отчитывались, что зарегистрировано 2229 человек «тех нических сил», из которых переправлено на север уже 1 275 человек. Впрочем, отметим, что высылка вряд ли была изобретением большевиков – врангелевская печать лета–осени 1920 г. полна сообщениями «из зала суда» с приговором: «выслать в большевистскую Россию».
(12) Как и в 1917 г. в Петрограде, аресты ученых начались буквально на следующий день после прихода новой власти. 16 ноября был арестован профессор университета, медик М.М. Дитерихс и Вернадский сразу же направил ходатайство за него «товарищу председателя Революционного комитета Крыма» (черновик обращения см.: АРАН. Ф. 518. Оп. 2. Д. 45. Л. 204–205 об.). В ответ 20 ноября он получил телефонограмму ВРК: «Тов. ректору Таврического университета. Для личного переговора относительно профессора Дитерихс[а] – управляющий делами Ревкома Крыма – приглашает Вас явиться к 12 час. дня 20-го сего месяца. Управделами Ревкома Крыма Осипкин» (Там же. Оп. 4. Д. 96. Л. 13). Судьба хранила профессора и, по воспоминаниям Вернадского, «в результате этого ходатайства М.М. Дитерихс был выпущен и немедленно направлен к больному главе большевистского командования – т. Гавену, который поселился в роскошной квартире какого-то известного адвоката в Симферополе. Он явился как бы его лейб-медиком и очень нам помог. Гавен был неподвижен, что-то было, кажется, с ногой. [...] М.М. Дитерихс рассказывал мне, что когда его арестовали, то следователь обратился к нему с следующим вопросом: “Я слышал, что Вы – верующий православный. Докажите мне существование Бога”. За слова не ручаюсь, но смысл был такой». (Там же. Оп. 2. Д. 45. Л. 205 об.).
Другой профессор – заведующий кабинетом метеорологии и климатологии университета А. Вознесенский оказался в тюрьме в середине декабря: «Я и пр. А.Д. Киселев, – писал он Вернадскому, – сидим в Литовских казармах... Не откажите о присылке нам хлеба и по бутылке чаю и молока или вообще съестного» (Там же. Оп. 3. Д. 355. Л. 1–1 об.). Кроме Вознесенского и Киселева еще несколько преподавателей университета попали в заключение и ректор снова обивал пороги власти, однако хотя ходатайства, как правило, помогали, но «всех преподавателей поставили в последнюю очередь. Раньше всего выпускают рабочих физического труда, затем рабочих транспорта и т.п., а затем уже остальных, – писал Вернадский Я. И. Френке лю. – Я думаю, что учителям народа надо предоставить хотя бы самую печальную привилегию – сидеть в ужасных условиях тюрьмы при задержании возможно меньше. М. б. можно на это обратить внимание» (Там же. Оп. 4. Д. 96. Л. 17).
(13) «Советское» реформирование Таврического университета началось незамедлительно после взятия Крыма Красной армией и продолжалось почти год, пройдя несколько этапов. Как и в Советской России, полностью менялся социальный состав студентов и преподавателей университета, объем и характер преподаваемых дисциплин.
Уже 28 ноября газета «Красный Крым» под рубрикой «Советское строительство» в заметке без подписи «Реформа в университете» сообщала, что по распоряжению Наробраза Крым ревкома в университете произведены первые нововведения: вольнослушатели приравнивались к студентам, устанавливался недельный срок для дополнительного приема лиц, имеющих аттестат за 7 классов среднего учебного заведения, отменялась плата за обучение. Историко-филологический факультет превратили в философско-словесный, а юридический – в факультет общественных наук. Упразднялись старые и вводились новые учебные курсы: вместо уголовного и римского права, курса истории русского права слушателям предлагалось изучать «краткий курс Советской Конституции», историю современных социалистических учений и т.п. Коренной реорганизации должен был подвергнуться Совет университета: в него с правом решающего голоса допускались все преподаватели, ведущие самостоятельные занятия со студентами, представители остальных преподавателей и, конечно же, представители студенчества. Первые выборы – новых представителей в факультеты и Совет от студентов всех курсов и младших преподавателей – прошли 4 и 5 декабря (В университете // Красный Крым. 1920. 4 дек. № 11. С. 2). Через 10 дней, 16 декабря «Красный Крым» опубликовала изложение циркуляра подотдела высшего образования Крымревкома об упразднении старого Совета университета как неработоспособного, вместо него предписывалось организовать в недельный срок два совета – ученый и учебный. Предусматривалось, что в Советы входят деканы факультетов и представители членов факультетов, в ученый – профессора по одному от каждого отделения, а в учебный, кроме того, – представители преподавателей, студенчества по одному от каждого факультета. Председателем Ученого совета должен был быть ректор университета, здесь же и избираемый; он же должен был возглавлять и Учебный совет. Учебный совет созывался не реже двух раз в семестр, ученый – не реже одного. 18 декабря в статье «Университетская жизнь» сообщалось, что отдел высшей школы губнаробраза направил ректору Таврического университета циркуляр об уравнивании в правах профессоров, доцентов и приват-доцентов, имеющих трехлетний стаж научной работы и читающих обязательные курсы в качестве про фессоров; остальных приват-доцентов и старших ассистентов – в качестве старших преподавателей; лекторов, младших ассистентов и репетиторов – в качестве младших преподавателей. «Этим уничтожается существующая до сих пор административно-политическая иерархия», – резюмировалось в статье.
Одновременно продолжала обсуждаться возможность перевода университета в Ялту или Севастополь. Я.И. Френкель специально встречался по этому поводу с находившимся в это время в Крыму наркомом здравоохранения Н.А. Семашко. Нарком отрицательно отнесся к ялтинскому варианту (лечение несовместимо с учением), но вполне сочувственно к севастопольскому. Семашко предложил Френкелю прислать в Москву подробный доклад об этом.
Параллельно организационным преобразованиям власти работали со студенчеством. 17 декабря состоялось уже второе собрание студентов-коммунистов и сочувствующих, на ко тором со вступительным словом выступил Я. И. Френкель, а с докладом «Политические задачи студенчества» П. И. Новицкий; в конце декабря – собрание вновь избранного студисполкома. К 24 декабря в университете образовалась коммунистическая фракция из 19 человек (Красный Крым. 1920. 24 дек. С. 2), а в губнаробразе либерального П. Новицкого сменил И.К. Фирдевс.
После такой подготовки началась радикальная реорганизация университета – от названия до структуры и состава факультетов. 8 января 1921 г. состоялось заседание Крымревкома, где заведующий наробразом И. Фирдевс сообщил о созданной при подотделе высшего образования комиссии с полномочиями реформирования и ликвидации некоторых факультетов. «Во главе всех школ будет назначен комиссар,» – заявил И.К. Фирдевс (Красный Крым. 1921 г. 11 янв. С. 2). 11 января 1921 г. в Наркомпрос РСФСР ушла телеграмма-рапорт: «Постановле нием Областкома и Крымревкома образована Комиссия трех для реорганизации Таврического университета. О дальнейшем будет сообщено. ЗавКрымобразом Фирдевс» (ГАРФ. Ф. А–2306. Оп. 18. Д. 595. Л. 22). И в тот же день на бланке «РСФСР. КОМИССАР высших учебных за ведений КРЫМА» Вернадский получил указание: «Прошу сегодня в 9 часов вечера устроить заседание Совета профессоров (в старом составе) для информац[ии] о положен[ии] дел в У[ниверсите]те. Комиссар Л. Паперный» (АРАН. Ф. 518. Оп. 4. Д. 96. Л. 25). По-видимому, именно вечером 11 января каждый член бывшего совета Таврического университета получил и отпечатанный типографским способом «Приказ № 1 ЧК при Крымревкоме по реорганизации Таврического университета и его отделений в Крыму». Этот выразительнейший документ сохранился в архиве В. И. Вернадского (АРАН. Ф. 518. Оп. 4. Д. 96. Л. 64).
Организация реформирования университета стала поистине уникальной. Едва ли какой нибудь другой российский университет реформировал «ЧК»! В «тройку» по ликвидации Таврического и созданию Крымского им. Фрунзе университета вошли заведующий отделом Крым наробраза И. Фирдевс, от Крымревкома – С. Давыдов, от Областкома РКП – Л. Паперный. Он же назначался комиссаром вузов Крыма, ему поручалась фильтрация преподавательского состава – приказывалось образовать «при себе мандатные комиссии для укомплектования профессурой и слушателями физико-математического и агрономического факультетов – и для проверки состава медицинского факультета». Другие факультеты – общественных наук, философско-словесный, юридический, а также Юридический институт в Севастополе и Боспорский университет в Керчи попросту ликвидировались. В состав мандатных комиссий должны были войти представители ком[мунистической] ячейки студентов, Наробраза и Крымсовпрофа.
Седьмой пункт приказа № 1 гласил: «Совет профессоров в нынешнем составе, с момента опубликования настоящего приказа, считать распущенным. Ректору университета профессору Вернацкому остаться при исполнении своих обязанностей, причем всю деятельность его подвергнуть соответствующему контролю со стороны комиссара высших учебных заведений Крыма, согласно существующих положений о комиссарах».
Упор был сделан на организации рабфака (первоначально 150 человек, 50 мест из которых отдавались «мусульманскому населению»), для чего предписывалось «создать в центре и на местах особые комиссии в составе представителей парткома, ревкома, оргбюро профсоюзов, наробраза и политотдела армии», а всю реорганизацию провести не позже 20-го января, «тогда же открывается новый прием слушателей университета».
Для управления университетом была назначена временная «тройка» во главе с Я.И. Френкелем, избран новый Совет Таврического университета, куда наряду с профессорами А.А. Бай ковым, Н.И. Кузнецовым, М. М. Дитерихсом, И.В. Якушкиным, вошли представители преподавателей только что созданных рабфаков Симферополя, Севастополя и Керчи, студентов, служащих университета, Крымнаробраза, Крымревкома, Крымпрофсовета. В эти же дни ректором университета был назначен А.А. Байков (Красный Крым. 1921. 14 янв. С. 2), он же стал председателем Совета. Одновременно создавались правление из трех человек и на каждом курсе студсоветы из пяти человек.
Система мандатных комиссий учреждалась двухуровневая – центральная для проверки профессоров и преподавателей и факультетские – по проверке всех студентов, для выявления и удаления антисоветских элементов.
Смысл происходящего Вернадский понял сразу и назвал свой протест «Записка о необходимости сохранения Таврического университета» (<...> АРАН. Ф. 518. Оп. 4. Д. 96. Л. 29–32 об.; частично опубл.: Вернадский В.И. Начало и вечность жизни. М., 1989. С. 564–570). Лейтмотивом в записке звучала мысль о необходимости крайне осторожного от ношения к университету. Предостерегая против резких экспериментов, Вернадский настойчиво указывал, что они могут привести только к одному результату – гибели университета.
«Всякая из властей, – писал Вернадский, – относилась к нему подозрительно, ибо не она являлась его создателем. Он не является ни созданием Крымского правительства, ни сменявших его правительств. Он создан местными деятелями для народа интеллигенцией и народом в целях науки и просвещения, одинаково необходимых всем правительствам и дает знания всем необходимые. [...] Буржуазная или социалистическая наука столь же мало имеет отношения к точному знанию, которое лежит в основе всех наук естественно-исторических и гуманитарных XX века и в основе университета, как наука католическая, протестантская, православная. Таких наук нет и никогда не было. Это политические преходящие лозунги, которые не могут быть проведены в жизнь. И того, чего нет в действительности отличных от мировой науки – наук социалистической или буржуазной нельзя создать сколько бы об этом не говорили и не писали. Это слова, за которыми нет реального содержания, кроме того, которое вносится в него преходящими настроениями политических деятелей. [...]
1. Реорганизация университета не может быть произведена с пользой для дела в заседаниях политических групп без принятия во внимание и выслушания мнения компетентных и знающих лиц, каковыми являются представители университета.
2. Если есть какие обвинения против университета, вызывающие против него известные резкие меры, эти обвинения должны быть университету предъявлены, дабы университет мог дать на них свои объяснения. Очень вероятно они окажутся основанными на недоразумениях.
3. Всякая реорганизация университета должна быть производима бережно, осторожно, дабы не разрушить то, что создано с величайшим трудом и усилиями и что является великим сокровищем настоятельно нужным народу. Уничтожить легко, воссоздать трудно».
На следующий же после приказа день, 12 января, на первой странице «Красного Крыма» появилась статья «Завоевание рабочим высшей школы» с подзаголовком «Да здравствует университет имени тов. Фрунзе», в которой приказ объявлялся «полной революцией» в высшем образовании. Наконец-то, писал безымянный автор, «старому затхлому» Таврическому университету – «центру белогвардейской опоры и контрреволюционных интриг» положен конец: из него выбрасываются «негодное контрреволюционное» студенчество и профессура, а вместе с ними и «никудышняя контрреволюционная буржуазная наука». Вторая страница газеты в этот день также посвятила немало места университетским делам.
Почти через день «Красный Крым» публиковал все новые материалы о реформе университета. 16 января сообщалось об утверждении наробразом временного бюро по организации рабфака, в которое вошли профессор Елистратов, Власов и Сосновский; 19 января за подписью комиссара вузов Крыма Л. Паперного были опубликованы новые правила поступления и условия приема. В первую очередь принимались рабочие, крестьяне, члены РКП и ответственные советские работники; им было достаточно предоставить удостоверение о личности и возрасте, выданное советскими учреждениями, а также анкету. Однако набранное мелким шрифтом примечание гласило, что для вступления лиц, состоявших прежде студентами историко-филологического и юридического факультетов Таврического университета, необходимо удостоверение Крымнаробраза «о непрепятствии к вступлению данного лица в университет». «Совершенно» не допускались в новый советский вуз лица, «жившие за счет эксплуатации или на нетрудовые доходы», духовные служащие, а также – «состоявшие в организациях, враждебных Советской власти, содействовавшие контрреволюционным правительствам в Крыму, занимавшиеся в Таврическом университете пропагандой и агитацией против Советской власти, военнопленные армии Врангеля, состоявшие под судом и следствием Военного трибунала». Почти 2/3 текста правил приема занимало изложение категорий непринимаемых. К тому же прием велся только на два факультета – физико-математический и агрономический.
Мандатные комиссии работали в течение 18–30 января 1921 г. По-видимому, тогда и «была произведена анкета сыскного характера. [...] Я был приговорен к отсылке в Москву с 16–18, кажется, профессорами в распоряжение Наркомпрос[а]...» (АРАН. Ф. 518. Оп. 2. Д. 46. Л. 6). В других воспоминаниях Вернадский уточнял: « Среди вопросов был вопрос: Как вы относитесь к красному террору, и я ответил, что отношусь отрицательно ко всякому террору, красному и белому. Многие (Завадовский) сфальшивили: начинался голод, увелич[ивали] свои силы (мне указал на анкету З[авадовского] покойный ныне П. П. Сушкин, тогда еще не академик). Л[иде] обещал мне, что профессора будут высланы в мягком вагоне. Каждый из властей держал вагон (мягкий) [...]. Дитерихс, [...] уговаривал меня не уезжать – через месяц придут союзники и Крым будет освобожден» (Там же. Д. 48. Л. 118–119).
После проведенной чистки тон власти заметно изменился. Теперь она не предлагала, а приказывала. Например, всем преподавателям бывшего Таврического университета, не подавшим «сыскных» анкет, предписывалось обязательно их подать не позднее 15 февраля; незаполнившим грозил суд ревтрибунала. Здесь же приказывалось «отчисленным от Таврического университета профессорам Булгакову и Остроумову» явиться к комиссару вузов до 15 февраля, за неподчинение угрожали арестом (Красный Крым. 1921. 30 янв. С. 2).
К июню 1921 г. ЧК по реорганизации Таврического университета «закончит» свою работу и приказом Крымревкома от 23 июня 1921 г. будет распущена, как и мандатная комиссия. <...>
(14) Арест и затем расстрел А.А. Стевена, бывшего врангелевского министра продовольствия, связывался с делом Национального центра, членом Симферопольского бюро которого он, якобы, являлся. Вернадский вспоминал: «В случаях, когда это было нужно, действовал сперва Бела Кун – бывший председатель венгерской коммунистической республики. С Бела Куном мне пришлось иметь только одно дело. Я [...] писал о Стевене, бывшем председате ле Губ. Тавр. земства, ученом, внуке крымского крупного ботаника – Стевена. Бела Кун уе хал прямо перед моим носом, меня не приняв, прямо, удрал» (АРАН. Ф. 518. Оп. 4. Д. 45. Л. 204–205). В другом месте Вернадский уточнял, что «мог говорить только с его [Б. Куна] секретарем – иностранец, культурный человек, по-русски говорил, но как иностранец. [...] На следующий день после расстрела Стевена в газетах появился запрос от Чека, как я объясню свое поведение – заступничество за Стевена. Меня предупредили, чтобы я не отвечал! Я и не подозревал, что это будет газетная полемика с Чека!» (цит. по: Вернадский В.И. Дневник 1938 года / Публ. И.И. Мочалова // Дружба народов. 1991. № 3. С. 246). Запросом, о котором упоминает Вернадский (см. также его запись в дневнике от 26 ноября), стала опубликованная 27 ноября 1920 г. в газете «Красный Крым» статья Смерть врагам трудящихся с подзаголовком «Ответ ректору Таврического университета на отношение в Особый отдел VI о Стевене А.А.» за подписью начальника Особого отдела VI армии и Крыма Быстрых. Как ее название, так и последняя фраза – «Врагам трудящихся один ответ – смерть», – не оставляли сомнений в исходе дела А.А. Стевена.
(15) О профессоре административного права А.И. Елистратове см. прим. 40 к 1-й книге «Дневников» (1918-II). По свидетельству Г.В. Вернадского, когда в Крым вступили деникинс кие войска, он был арестован, но, в свою очередь, спасен теми, кому помог при большевиках (Крым // Новый журн. 1971. Кн. 105. С. 207). В советское время Елистратов продолжил свою карьеру: стал составителем Устава службы милиции, консультантом по административному законодательству коллегии НКВД, советником Наркомата рабоче-крестьянской инспекции. В недавно опубликованной статье он охарактеризован как «либерал и монархист»; см.: Вельский К.С., Кутафин О.Е. А.И. Елистратов – выдающийся русский государствовед и административист // Государство и право. 1993. № 12. С. 125–135.
(16) Возможно, известный чекист В.Н. Манцев, с августа 1920 г. начальник Особых отделов Юго-Западного и Южного фронтов, в 1921–1923 гг. председатель Всеукраинской ЧК.
(17) Rara avis (лат.) – редкая птица, белая ворона.