Белый террор в Крыму: деконструкция мифов

В течение 2018-2024 годов публицистом Дмитрием Соколовым были выпущены целый ряд текстов, посвящённых теме белого террора в Крыму. Учитывая остроту и важность темы, мы решили рассмотреть их содержание повнимательнее и заодно рассказать и поразмышлять о спорных вопросах репрессий и самочинных расправ со стороны Добровольческой Армии / ВСЮР / Русской армии в Крыму в 1918-1920 годах.

Разбирать мы будем главу / статью "«Белый» террор: правда и мифы" из книги Дмитрия Витальевича "Запретные страницы истории Крыма. 1917-1991 гг.: От красного террора до «перестройки»" (ранее мы уже упоминали её). В Интернете есть и другие материалы автора по теме (одноимённая статья-доклад, а также статьи "Законность против террора. Военно-полевая юстиция в Белом Крыму в 1918-1920 гг.", "«Белый» террор в Крыму в 1918-1920 годах: манипуляции против фактов", "Д.В. Соколов. «Белый» террор в Крыму 1918-1920 гг.: вымысел и реальность", "Виселицы генерала Кутепова: кого и за что предавали смертной казни в Крыму"), однако концептуально они почти не отличаются от разбираемого нами материала (исключая отдельные детали, которых мы в будущем, возможно, коснёмся).

Первое утверждение, о котором мы поговорим:

В июне 1919 г. силы Добровольческой армии возвратили полуостров под свой контроль.

Практически сразу были отданы приказы штаба Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) о выявлении лиц, служивших советской власти и привлечении их к уголовной ответственности, с каковой целью они направлялись в контрразведку и следственные комиссии. После завершения следствия дело передавалось военно-полевой суд, где судьбы обвиняемых решали несколько офицеров.

Характеризуя деятельность этого органа чрезвычайной юстиции, советские авторы также изображали ее в исключительно мрачных тонах. Создавалось впечатление, что военно-полевые суды пренебрегали элементарными процессуальными нормами, выносили исключительно смертные приговоры, а осужденные были сплошь безвинными жертвами. Как и другие, это утверждение также нуждается в существенных коррективах.

Действительно, реалии Гражданской войн с её взаимным ожесточением, политическая нестабильность, расстройство государственного аппарата на территориях, которые контролировали белые армии, способствовали многочисленным злоупотреблениям со стороны военной администрации. В то же время ошибочно утверждать что репрессивные органы ВСЮР полностью пренебрегали законностью.

Проанализировав приговоры военно-полевых судов, хранящиеся в фондах Архива города Севастополя (ГКУ АГС), можно сделать вывод о том, что, несмотря на чрезвычайный характер, при рассмотрении дел совершались необходимые процессуальные действия: опрос свидетелей, изучение вещественных доказательств, определение степени вины подсудимых. Приговоры выносились на Основании норм дореволюционного российского законодательства: Уголовного Уложения, Воинского устава о наказаниях — и были адекватны общественной опасности совершенных противоправных деяний. При этом смертная казнь не была единственной мерой наказания, применяемой военно-полевыми судами.

(с) Соколов Д.В. Запретные страницы истории Крыма. 1917-1991: От красного террора до «перестройки» СПб.: Нестор-История, 2024. С. 55-56.

Далее, в качестве аргумента в пользу своих слов, Соколов кратко пересказывает приговор Евпаторийского военно-полевого суда по делу Николая Соломко-Ермолаева и Александра Прилепы (Там же, С. 56-57). Однако им в тексте недосказаны и опущены целый ряд важнейших моментов.

Во-первых, как мы уже ранее писали, военно-полевой суд являлся органом чрезвычайным, и проводил судопроизводство в ускоренном порядке. На суде отсутствовали адвокат и прокурор – судьбу обвиняемых решали исключительно офицеры (последнее обстоятельство даже упомянуто самим Дмитрием Витальевичем в цитате выше). Суд проходил при закрытых дверях.

Качество упоминаемых публицистом "необходимых процессуальных действий" находилось на низком уровне, что было показано в нашем анализе приговора по делу Соломко-Ермолаева и Прилепы.

В этой связи указание на использование дореволюционного законодательства как аргумент в пользу "законности и объективности" военно-полевых судов не имеет под собой оснований, ведь, как говорится, «закон – что дышло: куда повернёшь, туда и вышло». Плохо и ангажировано поставленное следствие ведёт к изначально неправомерным приговорам вне зависимости от его законодательной основы. При расследовании нередко привлекались материалы «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков», однако, как нами ранее было показано, они также далеко не всегда были объективными, чёткими и точными.

Пренебрегали ли военно-полевые суды элементарными процессуальными нормами? Да. Могли ли они при этих условиях максимально полно, объективно и всесторонне оценить степень вины того или иного человека (причастного или не причастного к просоветскому сопротивлению)? Нет.

Продолжаем разбор тезисов Д.В. Соколова. В его статьях про белый террор проходит красной нитью следующая мысль:

В основе большевистской идеологии лежала концепция «классовой борьбы», которая являлась, по сути, не чем иным, как противопоставлением одной части народа — другой. Или, если угодно, доктриной гражданской войны. Человека могли репрессировать не за конкретные преступления или оппозиционные взгляды, но за принадлежность к определенным социальным слоям.

(с) Соколов Д.В. Запретные страницы истории Крыма. 1917-1991: От красного террора до «перестройки» СПб.: Нестор-История, 2024. С. 48.

Эту идеологию Дмитрий Витальевич стремится противопоставить «белой идее». О корректности этого противопоставления мы поговорим в следующих, а пока отметим вот что. Действительно, опыт Великой Российской революции 1917-1922 годов показал, что по мере движения к однопартийной диктатуре социальная база большевиков всё более сужалась, что сильно повлияло на ещё большее усиление авторитарных тенденций, введение красного террора и др.

Однако до событий 6 июля 1918 года ситуация была иной. Большевики действовали в коалиции с левыми эсерами, что делало их социальную базу более широкой, и не давало одной партии диктовать условия жизни всей Советской России. Особенно ярко просоветская многопартийность проявилась в Крыму в 1917-1918 годах, и это обстоятельство также привело к тому, что просоветское подполье в последующие годы также многопартийным.

В примечаниях редакции КБК к статье Андрея Лысенко про рабочее движение в Севастополе в 1917-1919 годах мы раскрыли партийную принадлежность и биографии его товарищей по профсоюзной борьбе, и помимо левых эсеров среди них даже были меньшевики, которые ещё в апреле 1918 года открыто, с оружием в руках, выступали против советской власти.

И именно с этим широким левым фронтом (большевики, левые эсеры, анархисты, полевевшая часть меньшевиков, левое крыло Милли-Фирки, левые еврейские организации), а отнюдь не только с большевизмом, боролись антисоветские правительства в Крыму с мая 1918 года (о неправомочности подгонять все просоветские течения под "большевиков" мы совсем недавно писали). Впоследствии именно на этой базе строилась вторая советская власть на полуострове в апреле-июне 1919 года, что также положительно влияло на степень её поддержки населением. Соответственно, привнесение однопартийной диктатуры в Крым в ноябре 1920 года и подавление демократических тенденций внутри крымских парторганизаций (вкупе с прочими факторами) оказало негативное влияние на поддержку снизу большевистских властей.

Белый террор в Крыму: деконструкция мифов. Часть 3: назад в Российскую империю

Продолжаем разбор тезисов Д.В. Соколова. Противопоставляя большевизм "белой идее", он пишет:

Формируя представление о белом терроре в Крыму, советские пропагандисты, что называется, «сваливали в одну кучу» криминальные проявления со стороны отдельных чинов и организованные репрессии, которые проводили специальные органы (контр-разведки, военно-полевые суды). Деятельность последних также была крайне мифологизирована и призвана убедить в том, что преследованиям подвергались широкие слои населения. На самом деле в этом не было необходимости. Больше того, это не отвечало главной задаче, которую ставило перед собой Белое движение: восстановлению законности и правопорядка. На территориях, которые контролировались белыми армиями, действовало дореволюционное российское законодательство военного времени, возобновляли работу органы власти и судебные учреждения, действовавшие до Октябрьского переворота. А в политической жизни даже в обстановке войны сохранялись начала парламентаризма, идейного плюрализма и уважения к частной собственности.

Сопротивление большевизму было реакцией на вооруженный захват власти организацией политических экстремистов, которая не являлась законным правительством. Борьба с этим злом допускалась не только с морально-нравственной точки зрения, но и должна была стать долгом каждого российского гражданина в соответствии с законодательством, действовавшим на момент прихода к власти большевиков.
<...>
«Белые» правительства не ставили главу угла истребление и дискриминацию целых общественных групп. Речь шла именно о наказании носителей идей революционного экстремизма. Большевики и другие участники Гражданской войны на стороне красных назывались «виновными в насильственном посягательстве на изменение существующего государственного строя». Также им инкриминировались преступные деяния общеуголовного характера. То, что стороны большевиков считалось «классовой борьбой» и «советским строительством», белыми властями характеризовалось как государственные и общеуголовные преступления. Большевизм при этом считался преступной идеологией.

(с) Соколов Д.В. Запретные страницы истории Крыма. 1917-1991: От красного террора до «перестройки» СПб.: Нестор-История, 2024. С. 47-49.

Проблема в том, что именно контрреволюционные действия Добровольческой армии / ВСЮР, связанные со стремлением восстановления плюс-минус дореволюционного порядка (тем более военного времени) приводило к втягиванию в просоветское сопротивление всё большего числа людей, которое было итак широким в политическом плане. Ибо именно старые "законность и порядок" довели страну в 1917 году до революционного взрыва (о чём, на наш взгляд, достойно написано на первых 90 страницах монографии доктора исторических наук и главного научного сотрудника ИВИ РАН А.В. Шубина, посвящённая событиям от Февраля до Октября 1917 года), и именно они по итогу оказались сметены волнами Великой Российской революции.

Говоря о южно-белом взгляде на Октябрьскую революцию как "вооруженный захват власти организацией политических экстремистов" можно только сказать, что он был сильно далёк от реальности – процесс переход власти к Советам в 1917-1918 годах проходил по всей стране, это не был просто захват власти какой-то одной организацией в российской столице и вытекал из общей логики течения революции, начавшейся с Февраля. Процесс перехода власти к Советам нередко сопровождался боестолкновениями между сторонниками и противниками новой фазы революции (где-то бои были минимальными и быстрыми, а где-то, как в Крыму, несли за собой большое (по тем временам) кровопролитие; впрочем, мы уже говорили об этом в одной из последних статей), однако в него были вовлечены крайне широкие массы населения. С такими примитивными взглядами неудивительно, что по итогу южно-белое репрессивное законодательство оказалось нацелено в принципе на подавляющее большинство людей, работавших с советской властью, а это было немалая часть жителей бывшей Российской империи.

Отрицая широкое народное участие в октябрьских событиях, южнороссийские белые шли против Великой Российской революции в принципе. В работе «10 мифов Советской страны» (глава «Белые рыцари») уже упоминавшийся в посте А.В. Шубин писал:

В то же время офицерство было связано со старой элитой (высшими классами общества) и поэтому выступали против глубоких социальных преобразований, провозглашенных Февральской революцией. Большинство населения выступало за эти преобразования, и поэтому даже те слои трудящихся, которые враждебно относились к большевикам, в большинстве своем не поддерживали белое движение.

Также отметим непоследовательность изложения в статье Соколова – то он говорит о восстановлении "дореволюционного законодательства", то о восстановлении органов власти, действовавших «до Октябрьской революции». В последнем случае он откровенно лукавит – южные белые не восстанавливали Советы, которые появились сразу после Февральской революции, а также в период своего полного контроля Крыма (июль 1919 — ноябрь 1920 гг.) в той или иной форме подавляли весь спектр левых и национальных течений (помимо просоветских сил преследованиям в различных формах подвергались эсеры, меньшевики, милли-фирковцы и др.). Это было вполне закономерно, учитывая вышеописанный взгляд южных белых на революционные события в стране. С учётом всех этих обстоятельств можно говорить, что южно-белые правительства подвергали дискриминации политические силы, которые выражали мнение значительной части населения. Это обстоятельство очень сильно влияло на эрозию парламентских начал в белом Крыму.

Общий вывод таков: взгляд и реакция южнороссийских белых правительств на события и явления Великой Российской революции во многом были далеки от объективной реальности. Из этого закономерно вытекало то обстоятельство, что белый "ответ" на революцию шёл вопреки воле большинства населения страны (и Крыма в том числе), которая придерживалась левых взглядов (в это понятие мы здесь включаем: эсеров, меньшевиков, большевиков, левых эсеров, анархистов и др.). И ретранслировать этот взгляд на события 1917-1922 гг. как "правильный" и "единственно верный" в корне неверно.

Продолжим разбор тезисов Д.В. Соколова:

Акты террора, совершаемые антибольшевистскими силами, были преимущественно эксцессами военного времени, вызванными взаимным ожесточением, и часто носили ответный характер. Так, наиболее серьезные вспышки насилия со стороны белых проявлялись в ходе борьбы с партизанами и при подавлении восстаний, которые провоцировали в их тылу большевики и другие левые радикалы.
<...>
Многие репрессированные антибольшевистскими силами члены компартии (по какой причине просоветское подполье и повстанчество сведены исключительно к большевикам? – КБК) не были безвинными жертвами, принимали участие в различных карательных акциях в период первой и второй попыток установления в регионе советской власти (1917-1918 и 1919 гг.), вели подрывную деятельность в тылу белых, практиковали индивидуальный террор.
<...>
В этих условиях действия белых властей были закономерным ответом на террористическую деятельность партизан и подпольщиков и далеко не всегда достигали той жестокости, которая была присуща сторонникам красных. Выражаясь современным юридическим языком, с точки зрения белых советские подпольщики и красные партизаны являлись банальными террористами и участниками бандформирований. Поэтому борьбу с ними следует классифицировать как меры антитеррора, направленные на восстановление логичного и основанного на праве государственного порядка.

(с) Соколов Д.В. Запретные страницы истории Крыма. 1917-1991: От красного террора до «перестройки» СПб.: Нестор-История, 2024. С. 43, 49, 51.

Пройдёмся по порядку. В годы Гражданской войны повстанческие движения и по-настоящему серьёзное и широкое подполья не могли существовать без поддержки значительной части населения региона. Так, для ведения боевых действий партизанского характера необходимо было иметь сёла, которые обеспечивали бы вас продовольствием, укрытием и др. Потому сопротивление белым не могло возникнуть просто по воле большевиков, левых эсеров, анархистов и т.д. – у него всегда была социальная база. Это также касается и антисоветского повстанчества в 1920-1921 годах, которое также имело широкую почву "снизу" во времена военно-оккупационного режима.

А потому попытки Соколова оправдать вспышки насилия (военные преступления и др.) в южно-белых войсках, которые сами по себе неэтичные, начинают выглядеть откровенно аморально, ибо затрагивали как активных повстанцев и подпольщиков, так и представителей их социальной базы, которые можно было бы теми или иными способами склонить на свою сторону, а не проводить против них террор.

Говоря об участии тех или иных людей в репрессиях эпохи первых двух периодов советской власти в Крыму необходимо отметить, что данные южнороссийских белых властей базировались на материалах «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков», которые едва ли были образцом объективности, по которым можно в полной мере судить о том, что делал человек в январе-апреле 1918 и апреле-июне 1919 гг.

Необъективность южно-белого взгляда на окружающую революционную действительность уже отмечалась нами ранее. Добавим, что террористические акты (редакция «Красно-белого Крыма» осуждаем терроризм в любой форме) и повстанчество являлись не единственными формами сопротивления антисоветским властям в Крыму. На полуострове также активно действовало рабочее движение, которое (помимо прочих способов борьбы) также прибегало и к забастовкам.

Интересные страницы из истории борьбы с южнороссийско-белыми властями представлены в воспоминаниях Андрея Лысенко, в которых наглядно показано, что просоветское сопротивление в Крыму сводилось далеко не только к "шайкам бандитов" и терроризму, а имело гораздо более многообразный и сложный характер.

Известную проблему самочинных расправ со стороны южно-белых войск Дмитрий Соколов прокомментировал таким образом:

В условиях слабости власти и доминирования военной администрации над гражданскими структурами и местным самоуправлением, при отсутствии эффективного контроля над рядом армейских подразделений, со стороны последних часто имели место криминальные проявления: незаконное завладение личным имуществом граждан, насилие и бессудные расправы, которые происходили на почве озлобленности и мести. Разумеется, жертвами такого образа действий нередко становились случайные люди.

Но в данном случае речь следует вести не о репрессивной политике структур государства, а об уголовных преступлениях и нарушениях воинской дисциплины, совершаемых отдельными лицами, Эти эксцессы не поощрялись и по мере сил пресекались командованием и структурами власти.

(с) Соколов Д.В. Запретные страницы истории Крыма. 1917-1991: От красного террора до «перестройки» СПб.: Нестор-История, 2024. С. 44-45.

Самочинные расправы были характерны для всех сторон Гражданской войны. Однако именно для белых (в том числе и белых на Юге) эта проблема приобретала особую остроту. Процитируем ранее упоминавшуюся работу Александра Шубина «10 мифов Советской страны»:

Зверства и грабежи творили солдаты всех сил гражданской войны. Но для белых это было приговором. Никто, кроме них, не ставил в центр своей агитации восстановление «законности». Та часть населения, которая надеялась на белых, ждала от них именно законности, как от большевиков ждали земли и социальной справедливости, от Махно – воли и защиты крестьянских интересов.

Это обстоятельство резко меняет взгляд на расправы, происходившие на Белом Юге. Да, с течением Гражданской войны подход к борьбе с бандитизмом менялся (в сторону попустительства или ужесточения), однако сам факт нестабильности политики в этой сфере влиял на отношение населения к южно-белым вооружённым силам. Также отделить "уголовные рецидивы" от части репрессивной политики в южно-белых войсках порой очень затруднительно, ибо далеко не всегда их виновники получали какое-либо наказание.

В конце своей статьи Д.В. Соколов, комментируя вопрос численности жертв белого террора в Крыму, пишет:

Имея все необходимые ресурсы и средства для установления имен всех пострадавших от белого террора и увековечивания их памяти, за десятки лет советское государство тем не менее особенно не продвинулось в данном вопросе.

(с) Соколов Д.В. Запретные страницы истории Крыма. 1917-1991: От красного террора до «перестройки» СПб.: Нестор-История, 2024. С. 44-45; Соколов Д.В. Россия и Крым в ХХ столетии Трагедии. Память Наследие. Исторические исследования. Рецензии. Статьи. Интервью. М: ООО «Традиция», 2024. 91.

В сентябре 2024 года Дмитрий Витальевич писал более резко об этом вопросе:

Да и потом - 70 с лишним лет правили, и имели миллион и плюс ресурсов - установить ВСЕХ жертв поименно, выпустить аналоги книг памяти. Написать биографии и т.п. Но все пошло по предсказуемому сценарию: голословные утверждения, выдернутые из контекста факты и цитаты. И не более того.
Конечно, скажут, что в фондах Истпарта кой-что отложилось неопубликованное, и немало. Но всегда будет вопрос относительно достоверности. Ведь там это было подчинено пропаганде.

В своё время главному редактору КБК довелось неоднократно работать с фондом П-150 в Государственном архиве Республики Крым – тем самым фондом Крымского истпарта, действовавшим в 1921-1939 годах. И я лично держал в руках перепечатки статей и заметок из небольшевистских газет. Причём это была как эсеро-меньшевистская пресса ("Вольный Юг", "Прибой и др."), так и более правые (в первую очередь кадетские) издания. Это в корне противоречит тезису Соколова о том, что "там это было подчинено пропаганде".

Через мои руки прошло мало дел 150-го фонда, однако ни в одном из листов использования документов я не видел ФИО Соколова. Учитывая отсутствие ссылок на 150-й фонд во всех его прошлых работах, с высокой вероятностью с истпартовскими документами он лично не работал (но почему-то делает утверждения о степени его достоверности).

История Крымского истпарта также напрямую связана с той проблемой, что за советский период и близко не была сделана полная систематизация и учёт жертв белого террора в Крыму. Изменения в политике руководства СССР напрямую влияли и на деятельность региональных истпартов. Закручивание гаек, начавшееся с конца 1920-х годов, по итогу привело к тому, что 23 июля 1935 года Крымский обком ВКП(б) приняло постановление об отправке в спецхраны целый ряд издания Крымского истпарта, включая и № 1, 2, 3, 6, 7, 10 сборника "Революция в Крыму" (РГАСПИ, ф. 17, оп. 21, Д. 2481, Л. 29об; в будущем мы опубликуем текст этого постановления с комментариями от редакции КБК).

Естественно, что дальнейшие засекречивания вредили делу более-менее объективного изучения истории белого террора в Крыму. Говоря же о современности, с сожалением приходиться констатировать, что в 2018 году целый ряд дел 150-го фонда вновь попали под грифы "секретно" и "для служебного пользования", а потому целый ряд материалов, собранных сотрудниками КрымИстпарта, вновь стали недоступны исследователям. Так что исследователи ни в советское время, ни сейчас не имеют всех необходимых ресурсов и средств для установления имен всех пострадавших от белого террора.