В плену Циммервальда
С «Рыжим Мотэле» редакция «Красно-белого Крыма» дружит аж с осени 2024 года. Наш коллега, Михаил Ицкович, неоднократно репостил нас, а мы – его. И сегодня мы бы хотели поговорить про программный текст нашего коллеги, Михаила Ицковича, автора ТГ-канала «Рыжий Мотэле», под названием "Советские евреи: травма и диагноз", причём поговорить с точки зрения "крымской колокольни".
1. Лояльность советских евреев по отношению к своему государству в первые послереволюционные десятилетия была обусловлена идейными соображениями – тем, что это государство с самого своего рождения позиционировало себя как интернациональное, на практике ликвидировало национальные ограничения по отношению к евреям, имевшие место прежде, и способствовало быстрому социальному подъёму представителей еврейских низов (как и низов всех наций, но у евреев был бонус за счёт более высокой степени урбанизированности).
Это утверждение отчасти верно и к, казалось бы, сильно отличному от евреев народу – крымским татарам. Большевики реализовали в отношении крымскотатарского народа один из ключевых пунктов манифеста Международной социалистической конференции в Циммервальде (проходившей 23-26 августа 1915 г.):
Самоопределение наций должно быть непоколебимой основой национальных отношений.
Реализация права крымских татар на самоопределение было напрямую сопряжено с удовлетворением их социально-экономических и социокультурных потребностей: решение земельного вопроса, создание возможностей для массового освоения грамоты и т.д. Одно без другого не было возможно. И советская власть смогла достичь реализации этого права, при этом признав также Крым не просто "татарской", а интернациональной землёй. Т.е. Крым был и крымскотатарским, и русским, и греческим, и армянским, и далее по списку.
Однако, в отличие от евреев, у крымских татар процесс размежевания национальной интеллигенции на интернациональную и националистическую так до конца и не произошёл, хотя демонтаж военно-оккупационного режима во второй половине 1921 года создал предпосылки к этому, и до 1928 года в среде крымскотатарских коммунистов существовало разделение на "правое" и "левое" крылья. Почему же этого не произошло?
На наш взгляд, это связано с тем, что советская национальная политика стала "пленником Циммервальда", т.е. вышеприведённой цитаты из декларации международной социалистической конференции 1915 года. "Право наций на самоопределение" как основа советской национальной политики в своём классическом виде (есть нация – она самоопределяется в виде отдельной советской автономной области / автономной или независимой советской республики) начала с самого начала пробуксовывать и / или видеоизменяться в зависимости от специфики региона.
За примерами далеко ходить не надо: Донбасс (когда формальное большинство населения – украинцы, но в городах превалируют русские), Средняя Азия (конфликты между различными советскими работниками по вопросу о том, насколько радикально надо решать вопрос с "колонизационным элементом"), Крым (в отношении которого право нации на самоопределение в значительной степени интернационализировалось). По итогу все вышеназванные и другие случаи оказались разрешены, однако сам факт подобных проблем показывал, что "Циммервальдский взгляд", в идеале, должен был стать лишь этапом на пути развития советской национальной политики.
В 1920-е годы большевистское руководство стремилось распространить национально-территориальную систему на всю страну, вплоть до сёл (через систему национальных
районов, сельсоветов, колхозов) и даже оказывало сопротивление добровольной ассимиляции. Однако по итогу это во многом также провоцировало и конфликты в национальных районах, и (что крайне важно) привело к укреплению национального самосознания жителей таких районов. Это неудивительно: куда ты, например, запишешь село, где населения (по этническому признаку) примерно 50 на 50?
На наш взгляд, к середине 1920-х годов в СССР созрели предпосылки эволюции национально-территориальной системы на новый уровень (далее по тексту мы будем называть этот уровень интернациональным). Локальные многонациональные районы за счёт происходившего в них смешения населения имели возможность стать интернациональными очагами, ибо в глазах их жителей понятие "национальность" становилось менее чётким и более размытым. Поощрение межнациональных контактов на самых разных уровнях вполне могло создать перспективу того, что люди из этих районов были бы гораздо более склонны к наднациональной самоидентификации.
Но почему же этого не было сделано?
Михаил пишет:
Одновременно с этим (и, возможно, в какой-то связи с этим) происходит идеологическая переориентация СССР на частичное признание своей преемственности с «исторической Россией», для которой евреи традиционно было чужеродным и подозрительным элементом. Эта линия достигает апогея в позднесталинские годы. Представители титульных наций теперь априори считаются более надёжными, чем нацменьшинства, имеющие «историческую родину» за рубежом и/или «родственников за границей». «Советскость» оборачивается «безродностью». Правильное классовое происхождение, революционные заслуги, идеологическая выдержанность – всё это может быть с лёгкостью обнулено, если ты не той нации или выходец из враждебного государства.
Мы с ним полностью согласны, однако считаем, что его мысль нужно развить и дополнить – проблема советской национальной политики была в том, что она так и осталась национальной и не перешла (в полной мере) в интернациональную, т.е. не взяла чёткий курс на укрепление наднациональной советской идентичности. И эта проблема уходит корнями не в 1930-е, а в 1920-е, когда чёткая национальная самоидентификация виделась обязательной. Впоследствии, к середине 1930-х, эта обязательность перетекла из "гибкого самоописания" в "жёсткую административную метку с прямыми политическими и репрессивными последствиями", как метко выразился историк Александр Фокин в одном из своих постов.
И по итогу в середине 1930-х годов советскую нацполитику бросило из одной крайности в другую, о чём, собственно, и написал коллега. Для Крымской АССР переход Советского Союза в "государство со своими национальными границами" закончился депортацией народов Крыма 1941-1944 годов.
Далее М.А. Ицкович пишет крайне верные мысли:
Из этой ситуации некоторые евреи со временем сделали для себя вывод: если нет разницы, зачем платить больше? Раз «жить единым человечьим общежитьем» больше не актуально, раз СССР возвращается к старым практикам Российской империи (конечно, это возвращение было лишь частичным, но всё равно воспринималось как откат назад по сравнению с тем, что было в довоенный период), не лучше ли предпочесть ему своё собственное национальное государство <...>.
<...>
Многие из тех, кто испытал травму от неожиданного для них ренессанса этнонационализма в СССР, заодно выработали аллергию и на коммунизм как официальную идеологию этого государства, которое обмануло их ожидания <...>, и на интернационализм как на составную часть этой идеологии. Осознание <...> своей несовместимости с «чужим» этнонационализмом, ощущение себя чужаками, несмотря на, казалось бы, успешную интеграцию в советское общество в более ранний период, не привело их к мысли о необходимости преодоления национальных барьеров, <...> а, напротив, стало сильнейшим аргументов в пользу своего собственного этнонационализма. «Единственный способ избавиться от драконов – это иметь своего собственного», как писал Евгений Шварц.
Начиная со своего зарождения (т.е. с 1960-х годов) движение за возвращение крымских татар на свою историческую родину начало приобретать ярко выраженный националистический оттенок. Однако, в отличие от евреев, крымскотатарские националисты не сделали столь резкого размежевания с советской историей – они изобрели своего мифического "дракона-предшественника" в лице довоенной Крымской АССР, которая была ими объявлена в качестве "крымскотатарской автономии". И именно с точки зрения восстановления не реальной (интернациональной), а крымскотатарской автономии они вели свою агитацию и пропаганду. Однако суть одна – крымскотатарские националисты желали построения "своего Израиля", в котором остальные народы Крыма были бы на правах "своих арабов". Независимый был бы он, или же в составе СССР – это был второстепенный вопрос, главное чтобы "внешний патрон" не стремился разрушить этническую иерархию, во главе которой должны были стоять крымские татары.
В ответ на мифологию татарских националистов в конце 1980-х годов Крымский обком КПУ разработал теорию "территориальной" сущности Крымской АССР, связанную с тем, что эта автономная республика появилась не как национально-территориальное образование, а в силу географических и иных причин. Для более крепкого обоснования этой гипотезы крымские исследователи приплели к "территориальной" Крымской АССР и прошлые советские республики на полуострове в лице Крымской и Таврической ССР, которые были объявлены буферными (т.е. созданными с санкции Москвы как буфер между РСФСР и враждебными ей государствами).
В борьбе между этими гипотезами в 1990-2020-х годах терялась та историческая истина, которую, на наш взгляд, убедительно показала редакция КБК за почти двухгодовой период своей деятельности: все три советские республики в Крыму были порождением стремления к международной революции (хотя и в раной форме), к выходу за рамки старой иерархии народов и, как следствие, за рамки границ старых империй. И Крымская АССР явилась апогеем этого процесса. Её реальная сущность уже начала выходить за рамки итогов Циммервальда, так как она несла в себе эволюцию национальных отношений в интернациональные. Увы, невыход в в "сверхциммервальдский" образ мысли в общесоюзном масштабе, в конечном итоге, привёл к трагедии 1941-1944 годов.
Однако такая трактовка причин появления автономной Крымской республики 1921 года, очевидно, была почти не выражена и невыгодна ни будущим руководителям Крыма в 1990-е годы, ни крымскотатарским националистам. Однако сейчас, в 2026 году, мы видим совершенно иную картину.
В этом смысле наши выводы прекрасно сочетаются выводами коллеги:
Единственным принципиальным отличием СССР было то, что в нём, кроме всего вышеперечисленного, было и другое, прямо противоположное. То, что сделало эту страну флагманом не только антикапиталистической, но и антифашистской и антиколониальной борьбы в ХХ веке и привлекало к ней симпатии миллионов людей по всему миру. Коммунизм и интернационализм не были только идеологической маской. «Мировая реформа» ХХ века, о которой писал Михаил Лифшиц, ставшая заменителем не случившейся мировой революции, включала в себе и радикальное изменение «нравственного климата» по вопросам этнического равенства (до середины ХХ века разные формы расизма и шовинизма, в том числе юдофобия, в приличном западном обществе были скорее не исключением, а нормой). Это было результатом влияния коммунистических идей, даже несмотря на то, что само государство, сделавшее их своим знаменем, нередко отступало от своих собственных принципов. И это тоже не уникально; похожая ситуация была и с более ранними великими революциями – Американской и Французской, однако было бы странно считать рабство негров в США или разгул гильотины в революционной Франции аргументами против идей демократии и прав человека и за возвращение к абсолютной монархии и феодализму.
Нельзя не согласиться и с этими словами, которые, однако, мы бы также хотели дополнить:
В итоге Октябрьская революция одновременно стала и первой (не очень удачной, но уж как вышло) попыткой выхода за пределы капитализма и национального государства (а эти вещи взаимосвязаны), и началом нового этапа в модернизации полупериферийной страны (это получилось гораздо более удачно), что предполагало, в том числе, формирование нации современного типа, а точнее, многих наций. В ходе этого процесса те этнические группы, которые менее других связаны с «нашей непрерывной тысячелетней историей» и с культурой доминирующего этноса, неизбежно рисковали попасть в категорию чужаков, как это и происходило в странах Европы в XIX веке, когда евреи после своей эмансипации так же неожиданно для себя столкнулись с растущим антисемитизмом. Советские евреи в 1940-х годах столкнулись с чем-то похожим, но, не поняв этого явления, значительная часть их и, в особенности, их потомков поставила этой травме неверный диагноз, сделала из неё такие выводы, которые способствуют только дальнейшему увековечиванию и усилению национальной розни и национальных предрассудков, в том числе и антисемитизма. Конечно, те, кто лично пострадал в той или иной форме от «патриотического поворота» советской национальной политики, в этом не виноваты, от травмированных людей сложно требовать взвешенного анализа. Но совсем другой спрос с современных «лидеров мнений» еврейского мейнстрима, эксплуатирующих эту травму в националистических целях; ответственность интеллектуалов всегда выше <...>. Нам, живущим в XXI веке, пора бы уже относиться к прошлому не как к эмоциональному раздражителю, а как к ресурсу для понимания настоящего и будущего.
Очень характерно, что формирование крымскотатарского националистического движения совпало с серединой 1960-х годов – периодом, когда в СССР фактически произошёл отказ от построения коммунистического общества и начались первые эксперименты, связанные с внедрением в советскую плановую экономику рыночных элементов. В этом смысле тот диагноз, который поставили татарские националисты причинам депортации 1944 года, является, с одной стороны, неверным, но, с другой, едва ли имевшим альтернативу в тех кругах и тех условиях, когда пик могущества советского проекта переустройства мира оказался пройден, и пошли другие (пусть и пока постепенные) процессы.
Отдельно отметим "интернациональность" проблемы, поднятой М.А. Ицковичем по поводу эксплуатации национальных травм советских евреев со стороны современных еврейских «лидеров мнений». Поменяй в тексте "еврейских" на "крымскотатарских", и всё будет точно также верно от буквы до буквы.
Также хочется сказать пару слов и по поводу этой цитаты автора "Рыжего Мотэле":
Советская сверхнация, начавшая рождаться <...> после Октябрьской революции, в порождённом ею государстве так и не смогла сформироваться до конца, сдавленная оковами «пятого пункта». Зато «обычные» титульные нации, которые народились быстрее, со временем разбили свою социалистическую скорлупу (похоже, в формуле «национальное по форме, социалистическое по содержанию» форма и содержание оказались перепутаны местами) и принялись клевать друг друга на обломках инкубатора.
Сам факт того, что, в соответствии с логикой Циммервальда, у "социалистического содержания" обязательно должна была быть "национальная форма", привела к формированию тех самых оков "пятого пункта". Вкупе с процессами 1930-1940-х годов это и привело к тому, что содержание оказалось таким, каким оказалось.
Положение Циммервальда о праве наций на самоопределение как "основе национальных отношений", лёгшая в основу советской национальной политики, отлично показало себя в годы Гражданской войны, когда большевикам удалось одолеть и самим частично возглавить окраинные националистические движения. Однако уже в те годы само это право и действие исключительно в рамках лишь национальных отношений показали свои первые пробуксовки и, вместе с тем, стали рождать государственные проекты, выходившие за рамки декларации 1915 года (Крымская АССР). Отказ от постепенного перехода национальной политики в интернациональную и стремление придать даже самым многонациональным очагам национальный окрас и границы, вкупе с итогами внутрипартийной борьбы и ухудшением международной обстановки в 1920-1930-х годах, привели к "национально-государственному" переходу в СССР.
В свою очередь, этот переход привёл к трагической депортации народов Крыма в 1941-1944 годах. В ответ на это событие крымскотатарские националисты в 1960-1980-х годах, апеллируя к тому самому "праву наций на самоопределение", требуют создания в Крыму крымскотатарской автономии. Ответом на это становится гипотеза руководителей перестроечного и, затем, постсоветского Крыма о "территориальном статусе" Крымской АССР.
Наконец, позволим себе присоединяться к "финальному аккорду" эссе Михаила:
А всем тем, кто чувствует себя лишним на этом празднике смерти, всё равно придётся рано или поздно возвращаться к тому, на чём споткнулись предки (потому что время драконов прошло, и если не уничтожить драконов, то они уничтожат человечество). И, завершая на высокой ноте, хотелось бы, чтобы скромная стенгазета Рыжего Мотэле стала одной из множества точек притяжения для таких людей, без различия их национальности и места жительства.
Очень хочется надеяться, что «Красно-белый Крым» тоже станет точкой притяжения интернационально-мыслящих людей, и от себя добавим, что в нынешних условиях изучение истории "сверхциммервальдской" Крымской АССР является особо актуальным делом, ибо её пример показывает, что история народов Крыма и, шире, человечества не одними драконами едина!