Три тысячи ночей. 14 глава.
Том 2. Акт 1. Песнь Леса. Глава 2.
В сезон открытия парламента Вестминстер вращался быстрее любой лондонской компании. В этом году парламентские лоббисты, чьи интересы напрямую зависели от законопроектов о морской торговле, институциональных инвесторах и крупных торговцах, действовали особенно активно. Законопроекты, выжившие в ожесточенной конкуренции лоббистов и прошедшие Палату общин, после нескольких закрытых чтений были направлены в Палату лордов. И в Палате лордов, обсуждая представленные законопроекты, члены собрались в Белой Палате Вестминстера и буквально барабанили по калькуляторам.
Вопреки экономической ситуации, развивавшейся семимильными шагами не по дням, а по часам, политическая обстановка оставалась нестабильной: даже за несколько месяцев до всеобщих выборов в этом году министр финансов уже успел смениться несколько раз. В этой шаткой, день ото дня всё более опасной обстановке, человеком, который в последнее время сильнее всего играл на нервах герцога Корнвелла, был герцог Девоншир, Герольд Ленсдор, с которым он встречался чаще, чем с членами семьи.
— Лорд, разве я уже не отвечал вам одно и то же из раза в раз?
— И я, со своей стороны, прочёл присланное вами письмо от корки до корки, не пропустив ни единого слова.
Посреди просторного аудиенц-зала, за стоящем в центре столом, продолжался напряжённый разговор, где ни одна из сторон не желала уступать ни на пядь.
— Это письмо я отправил, полагая, что будет лучше вновь обсудить с вами этот вопрос в неформальной обстановке, нежели излагать свою позицию официальным документом, обращённым к вашему сиятельству……
Хм-м. Герцог Девоншир замолчал, затянув паузу, опёрся на трость и устремил взгляд прямо перед собой. Спустя долгое время он с бесстрастным лицом приоткрыл дверь к возможному торгу.
— Лорд, я скажу лишь заключение.
Герцог Корнвелл, даже не пытаясь скрыть свой дискомфорт, мрачно нахмурился и кивнул подбородком, мол: «давай, выкладывай».
— Хотелось бы, чтобы вы нашли хотя бы тело.
— В прямом смысле. Тело Макквона Лестера.
От столь резкого заявления лицо Корнвелла исказилось от отвращения.
— Этими словами вы намекаете, что я спрятал тело этого подлого бизнесмена где-то в своих владениях?
— Разумеется, я знаю, что вы, лорд, ни за что не стали бы заниматься подобным.
Хоть между ними и существовала глубокая взаимная неприязнь, но годы, проведённые бок о бок на политической арене, позволили им изучить особенности и характеры друг друга, что порождало некое базовое доверие. Вопреки личной антипатии и идеологическим разногласиям, с точки зрения человека к человеку, Герольд понимал, что Эдмунд Уисфилден Корнвелл не был подлой или коварной личностью.
Вероятность причастности герцога Корнвелла к исчезновению Макквона Лестера с самого начала была крайне мала. Однако независимо от этого доверия, все обстоятельства и улики указывали на то, что Макквон Лестер, скорее всего, в каком бы то ни было виде остался где-то на территории обширного леса владений Нортгемптона.
— В таком случае не понимаю, почему я должен постоянно повторять вам свой отказ.
На это резкое замечание глаза герцога Девоншира, похожие на змеиные, сузились. В умении управлять людьми и разгадывать их психологию опытный Девоншир на голову превосходил простодушного и импульсивного герцога Корнвелла.
— Я лишь прошу понимания. К слову, теперь, пожалуй, можно сказать, что директор "Claus"-а как раз готовился к помолвке с моей приёмной дочерью.
От неожиданного заявления у герцога Корнвелла выпятились глаза.
— Раз уж речь зашла о важном деле, касающегося наших домов, разве я не обязан сделать всё возможное, чтобы хотя бы установить, жив он или мёртв? После его исчезновения моя дочь снова слегла, совершенно убитая горем. Я прошу вас помочь мне выполнить хотя бы свою минимальную роль, как отца.
Хотя официального заключения ещё не было, теперь уже не было и причин скрывать. Девоншир допускал возможность, что Макквон Лестер мог быть уже мёртв.
Будь он жив, неужели за все эти прошедшие месяцы он не нашёл хотя бы одного способа дать о себе знать? Он бы любым путём сообщил о своём местонахождении и попросил о помощи.
Смерть молодого и способного предпринимателя была досадной потерей. Конечно, оставались ещё и другие пути продвижения. Герцог Девоншир был готов перетерпеть все эти хлопоты и неудобства, учитывая положительный эффект, который предпринимаемые им сейчас меры могли оказать на будущие отношения с "Claus Diversion".
— Сколь ни прискорбно это происшествие, оно не может служить оправданием для того, чтобы мой род терпел оскорбления.
— Герцог, переговоры с лордом Норманом уже ведутся, и комиссар полиции Грегори также в курсе дела.
— Надеюсь, вы не думаете, что сговор с такими никчёмными личностями может оказать на меня хоть какое-то влияние.
— Ваша светлость тоже прекрасно знает, что при наличии ордера на обыск возможно принудительное исполнение сего мероприятия. Пока что они молчат, но в конечном счёте придётся уведомить и королевский двор. Даже если вы будете упорствовать до конца, сам факт вашего отказа разлетится по всем ведомствам и газетам. Вы же не хотите самого наихудшего исхода, не так ли? Как и я, впрочем.
Зорко следя за выражением лица собеседника, Девоншир приступил к исполнению примирительной меры.
— А посему я всего лишь советую нам обоим отступить на шаг назад в тот момент, когда мы сможем пойти на наибольший компромисс. Если действовать сейчас, дело можно замять на этапе совместного обследования леса полицией Лондона и Нортгемптона. Даю слово, что всё будет улажено максимально тихо, не отсвечивая.
— Накануне выборов ни вам, ни моему дому не нужен лишний шум в прессе вокруг наших имён. Преследуемые нами цели отличаются, но я полагаю, наши отношения позволяют нам сотрудничать хотя бы в такой мере.
Дряхлый кулак, не выдерживающий течения времени, задрожал. Сжимая подлокотник кресла с такой силой, что казалось, дерево вот-вот треснет, старый джентльмен сглотнул глухой стон сетования. Эта ситуация вызывала головную боль, но, по иронии судьбы, она ещё не пересекла грань самого худшего исхода.
— ……Есть условие. — выдержав долгую паузу, герцог Корнвелл наконец заговорил. В его кратком ответе чувствовалась тяжесть долгих раздумий.
Уголок губ герцога Девоншира слабо изогнулся — он уже давно предвидел, что именно так тот и ответит.
Сойдя с кареты, герцог Корнвелл тут же ворвался в Фелинтон-Холл. Слуги, мгновенно уловив разительную перемену в настроении хозяина по сравнению с тем, каким он был утром, засуетились.
Его громкий, нетерпеливый оклик прокатился эхом по залу. Увидев сына, спешившего к нему издалека, старый герцог грубым движением сорвал с себя фрачный сюртук и швырнул его на пол. Ожидавшая неподалёку горничная быстро подхватила верхнюю одежду и удалилась.
Лицо подошедшего чуть ли не за один шаг Кельвина было покрыто синяками и ссадинами. Герцог Корнвелл окинул его безучастным взглядом и с силой постучал по плечу сына.
— Как только я покончу с делами в Уинчестере, отправляюсь в Нортгемптон, так что подготовься. Ты поедешь со мной. И как можно скорее. И запомни: если и на этот раз сговоришься с Эроном, чтобы снова обмануть меня, я немедленно отлучу тебя от семьи. Больше никаких снисхождений, имей в виду.
От продолжающегося потока резких приказов лицо Кельвина помрачнело ещё сильнее. Он осознал, что достиг предела в попытках удерживать отца в столице.
Блюдо получилось небрежным. Печёный картофель был недосолен, а бекон пригорел до сухого хруста, и его текстура была неприятной. Как ни крути, это был откровенно неудачный обед, однако выражение лица того, кто его ел, оставалось спокойным, без особых изменений.
Макквон пододвинул к Эрону единственное более-менее удавшееся блюдо — яичницу.
Тот без особых возражений принял тарелку и начал есть, накалывая еду вилкой. Подперев подбородок, Макквон смотрел на него с любопытством.
— Поначалу я думал, что вы привередливы в еде. Вы ведь почти не ели то, что я готовил.
Пережёвывая подгоревший бекон, Эрон искоса посмотрел на него. Он проглотил всё, что было во рту, и сделал небольшой глоток хереса, чтобы смочить горло.
— Я ем, просто потому что это необходимо. Вкус не так уж важен.
— Вот почему я говорю, что вы удивляете. Вы выглядите как человек, который питается исключительно блюдами от королевских шеф-поваров.
— Ты продолжаешь нести всякий вздор.
С выражением искреннего презрения на лице, Эрон бросил на него косой взгляд, встал и зашагал в мастерскую.
Как только дверь открылась, его встретило неубранное, захламленное пространство. Эрон тщательно выбрал из ящика с материалами нужные ему для работы красители, масло и краски. Он снова устроился на своём месте и уже собирался было выдавить масло и краску на палитру, как вдруг снова раздался звук открывающейся двери. Даже несмотря на то, что он кое-как всё-таки смирился с этими бесцеремонными вторжениями, его лицо само по себе нахмурилось.
— Теперь ты даже не стучишься.
— Даже если постучу вы всё равно скажете, что нельзя.
Притащив с собой апельсин и стул, Макквон уселся вплотную позади Эрона. Тот, мельком взглянув на него, лишь покачал головой вместо ответа.
Этот человек позволяет мне находиться в его пространстве.
Словно позабыв, что ещё недавно устроил скандал и дал мне пощёчину за то, что я разок взглянул на его работы, теперь он, может, и ворчит, но не выгоняет меня.
От этой едва уловимой перемены его сердце переполнилось разными чувствами. Не в силах сдержать душевный порыв, Макквон обнял Эрона сзади.
— Знай меру. Должны же быть какие-то границы.
— ……Без понятия, что с тобой делать.
Вновь раздался уже такой привычный и лёгкий вздох.
От накрахмаленной рубашки веяло ароматом трав. Даже несмотря на то, что он ещё долгое время тёрся о него щекой, не было и намёка на то, что некогда жестокие руки собираются оттолкнуть его. Это был поистине заметный и поразительный прогресс.
Пока он вот так обнимал его, в глазах Макквона, смотрящего с нежностью на руки, молча смешивающие краски, разлилось тепло. Ему нравилось собственное изображение на холсте. Нравилось настолько, что Макквон не знал, как выразить словами то, что чувствовал сейчас.
— Сегодня будете закрашивать цветом глаза?
— Похоже на меня, но в то же время словно и не я.
— Я не это имел в виду. Просто мой образ, увиденный чужими глазами, кажется мне каким-то непривычным.
Совсем чуть-чуть. Хотя это и был вид со спины, но даже легонький поворот в сторону раскрывает лицо — правда, всего самую малость. Сомневаясь, действительно ли человек на картине — это он, Макквон потрогал свои неуместно красные волосы.
— В следующий раз нарисуйте меня и анфас, пожалуйста.
Эрон с задумчивым видом некоторое время смотрел на картину, а затем медленно кивнул.
Как этот короткий, вырвавшийся спустя паузу ответ может быть таким прекрасным? Пытаясь проглотить вырывающуюся улыбку, Макквон долго прижимался лицом к затылку, источавшему травяной аромат, причиной которого был он сам.
— Как бы я хотел, чтобы вы оставались подольше. Вам ведь необязательно продавать скульптуры сразу. Простые материалы мы могли бы покупать вместе, когда выходим в город.
Воспользовавшись мирной атмосферой, он не смог как следует скрыть свои истинные чувства, и они вырвались наружу. Услышав это, Эрон горько усмехнулся и слегка похлопал по досаждавшей ему красной макушке.
— Отлично, так мы оба помрём с голоду. И откуда, интересно, возьмутся деньги на материалы?
Хоть ответ и был чёрствым, Макквон знал, что в нём таилась толика нежности, и его досада тут же улетучилась.
— И всё же я рад, что вы остались здесь на подольше.
Уже почти месяц, как хозяин находится в хижине. Бывало, он уезжал в город по делам, но никогда не задерживался дольше, чем на полдня. Макквон как-то просил взять его с собой, опасаясь повторения прошлого инцидента. Но всякий раз Эрон лишь в замешательстве замолкал, и Макквон больше не настаивал. Однако можно было вздохнуть с облегчением от того, что перестали появляться новые раны.
— Мне больше нравится, когда вы рисуете. Во время работы со скульптурой вы всегда раните свои руки.
— А вдыхать много каменной пыли вредно для дыхания. Вы же сами говорите, что у вас постоянно болит горло.
— И с этим ничего не поделаешь.
Лёгкая беседа продолжалась. Это было мирное время. С любовью наблюдая за Эроном, сосредоточенно смешивающим краски, Макквон расплылся в улыбке, подобной распустившемуся цветку.
— Я буду сидеть тихо, как мышка.
За исключением времени, когда Эрон выходил из хижины, они всегда были неразлучны. Словно впервые открыв для себя секс, они, стоило только их взглядам встретиться, срывали с друг друга одежду и в спешке сливались воедино. За исключением времени сна и работы, ноги Эрона никогда не оставались сомкнутыми.
Перед едой и после еды, во время мытья или отдыха, и даже посреди разговора — Макквон набрасывался, а Эрон охотно раздвигал ноги, жадно поглощая его большой член. Малейшего усилия было достаточно, чтобы узкая дырочка мягко раскрылась. Его тело, полностью привыкшее к Макквону, было до безумия очаровательным.
— Я хочу смотреть. Это ведь моё изображение.
Откашлявшись от сухости в горле, Макквон придвинул стул ещё ближе. Эрон, кажется, добился нужного оттенка и уже начал наносить мазки. Лицо, смотрящее прямо на картину перед собой, за последние дни сильно поправилось и понемногу возвращало свои изначальные черты. Во многом благодаря тому, что Макквон ухаживал за ним с величайшей заботой.
На слабый жест руки, мешающий сосредоточиться, хозяин лишь слегка нахмурил брови. Ну, он никогда не соглашался на мои предложения сразу. Ярко улыбнувшись, Макквон ловко протянул ему идеально очищенный апельсин.
— Просто откройте рот. Я сам вас покормлю.
Эрон решительно отстранил непочтительную руку. Взгляд, брошенный исподлобья, был довольно суров.
Он не забыл оставить за собой последнее холодное предупреждение. Можно было бы и расстроиться, но Макквон хорошо знал, что тот не сможет быть с ним до конца уж жестоким.
— Чтобы быстрее поправиться, нужно хорошо питаться.
После нескольких уговоров он с крайне недовольным видом всё-таки разжал губы и скушал угощение. Пусть нахмуренные брови и говорили, что это ему весьма не по душе, хозяин больше не отказывал ему.
Хочу сейчас же проникнуть в самое нутро его горячего тела, скрывающегося за этой холодной внешностью.
Это уже серьёзный симптом. Всепоглощающее чувство вырывалось из его сердца. Макквон не умел говорить всякие утончённые сложные слова. Вероятно, он был таким ещё до того, как потерял память. Иначе почему ему так сложно выразить словами всего лишь часть из всех своих чувств?
Его выражение лица снова стало умиротворённым, и он начал наносить мазки на холст. Будь то скульптура или живопись — когда Эрон начинал работу, он погружался в неё словно человек, у которого забрали душу. С поистине отчаянной, жгучей самоотдачей. Порой он настолько растворял всего себя в работе, что Макквон начинал ревновать.
Если в этом мире и есть что-то, способное отнять вас у меня…… то это не человек, а скульптура, не так ли?
Впитывая взглядом каждую черту лица хозяина, более совершенного, чем любая картина, Макквон осторожно обнажил свою искренность.
Прямолинейность сердечного признания заставила бесстрастное лицо пошатнуться. Сухой вздох разорвал тишину. Свободные, уверенные мазки кисти разом остановились. Спустя ещё некоторое время Эрон медленно заговорил:
— Как опрометчиво с твоей стороны.
— Что ты вообще знаешь обо мне? Если ты говоришь подобное всего лишь из-за нескольких перепихов, то это слишком безрассудно.
Поскольку реакция была ожидаемой, Макквон не почувствовал обиды. Напротив, он медленно покачал головой, зная, что нельзя отступать, уколовшись о его шипы.
Его хозяин привык наносить другим раны и оскорбления, но был совершенно невежественен в принятии искренней симпатии и чувств. Не понимая, он истолковывал их резче, воспринимал искажённее. Так, словно никогда не сталкивался с подобным.
Макквону было больно, но вместе с тем и сладостно видеть эту неловкую, неуклюжую реакцию Эрона. Ему нравилась эта неотшлифованная незрелость. У него в голове всё продолжала крутиться эта ребяческая мысль: «Возможно, я первый, кто выражает вам такие чувства?».
Перебирая в руках наполовину очищенный апельсин, Макквон продолжил:
— Такие чувства можно испытывать даже если ничего не знаешь. Такие эмоции могут возникнуть когда угодно. Чтобы любить вовсе не обязательно знать о человеке абсолютно всё.
— Да вы, похоже, знаете даже меньше, чем я, потерявший память.
Эрон больше не отвечал колкостями. Вместо этого он полностью отложил кисть и просто молча уставился на свои руки.
— Я хочу узнавать вас шаг за шагом.
Его неспокойный взгляд и неловко застывшее выражение лица были так прелестны, что Макквон просто отшвырнул куда-то апельсин и обнял своего возлюбленного.
Страстный шёпот непрестанно щекотал уши. Мужчина, слушающий этот бесконечный поток сладких признаний, с неловким выражением лица молча сглотнул.
— Ты говоришь это, даже ничего при этом не помнив.
— Прошлые воспоминания мне не нужны.
Твёрдо заявив это, Макквон схватил Эрона за руку. У него не было никакой тоски по забытому прошлому. Гораздо важнее было дышащее настоящее и будущее, в котором предстояло жить. Он хотел выстроить с человеком рядом более долгие, более глубокие и надёжные отношения.
— Такие слова не бросают на ветер. Ты слишком склонен говорить первое, что приходит на ум.
Эрон произнёс это с несколько недовольной интонацией. Раздосадованный этим, Макквон снова с упорством возразил:
— Нет, они мне правда не нужны.
— Прошлое — это всего лишь прошлое. Я считаю, что важнее настоящее и будущее.
В лоб опровергая его прежние слова, Макквон поймал его взгляд, синхронизируя их дыхание.
— Я всегда буду рядом с вами. Останусь рядом не как вы однажды сказали мне…… «как можно дольше», а навсегда.
Его тяжёлое дыхание слилось с пульсацией сердца. Ладонь, проскользнувшая в расстёгнутую рубашку, скользнула по груди. Прошло совсем немного времени, прежде чем одежда была сброшена.
Отодвинув на задний план сжимавшее сердце чувство, Эрон обвил руками крепкую шею Макквона. Похоже, сегодня снова не удастся закончить картину. Их ждала долгая ночь.
Как это часто бывает в жизни, момент трагедии настигает нас внезапно.
Вернувшись в поместье, чтобы собрать провизию и лекарства, Эрон столкнулся с письмом, надёжно запечатанным суровой сургучной печатью. Отправителем значился Кельвин Уисфилден, а на конверте красовался штемпель королевской почты.
……было. Неизвестно, каким образом, но, брат, отец узнал о существовании убежища в лесу Рэмдиф и о том, что там кто-то живёт. Ожидается, что в ближайшее время вмешается полиция. Я намеревался немедленно выехать в Нортгемптон, но из-за проблем с Rodinton был временно задержан и теперь планирую отправиться поездом из Уинчестера через десять дней. Кроме того……
Глаза Эрона, прервавшие чтение письма, чтобы проверить дату штемпеля, наполнились недоумением.
— Примерно десять дней назад почтальон доставил его срочным отправлением.
Холодный вопрос заполнил пространство. Бернард сглотнул сухой ком в горле и тут же выдал ответ:
— Я доложил вам тогда о прибытии письма, но вы сразу же отправились в лес Рэмдиф. Я не мог позволить себе без разрешения прочесть письмо, адресованное молодому господину. Прошу прощения.
Грудь Эрона жгло безосновательной яростью. Он знал, что слуга не виноват. Глупцом был он сам. Пока он пребывал в хижине, утратив связь с миром, письмо пролежало долгое время после своего прибытия. Что бы он ни придумал, времени было в обрез.
Я стараюсь максимально оттянуть время, но вряд ли это удастся надолго. Пожалуйста, будьте осторожны, брат.
Кончики пальцев, пытающиеся сохранять спокойствие, медленно дрожали. Внезапно Эрон осознал, что уже довольно давно не прикасался к опиуму. Когда же он принимал его в последний раз? Мысль о псе, который смотрел на него так, будто наступает конец света, когда он курил опиум, заставляла откладывать это из раза в раз — и он даже не подозревал, что прошло уже так много времени.
По всему лицу, где скользили его пальцы, сглаживавшие губы и щёки, сквозила тревога. Недолго поразмыслив, Эрон скорым шагом подошёл к консоли, распахнул ящик и достал кейс с опиумом.
— Прошло уже немало времени с тех пор, как я отправил Коллинза на вокзал, но судя по времени прибытия поезда, они должны приехать с минуты на минуту.
Бряньк! Резкий звук разорвал тишину. Сигарета с опиумом покатилась по полу.
— Д-да, да. Он уехал довольно давно, так что, вероятно, они……
— В лес? Но, молодой господин…
— Молодой господин, герцог вот-вот должен приехать.
— Отцу скажи, что я ушёл на собрание.
— Молодой господин, это навлечёт большую беду. Умоляю, потерпите хотя бы сегодня. Молодой господин!
Отмахнувшись от попыток Бернарда удержать его, Эрон торопливо накинул на плечо уже частично собранную сумку.
Его шаги, готовые сорваться на бег, на мгновение замерли. Лицо, обращённое к плотно закрытой двери, омрачилось хаотичным нагромождением мыслей. После короткого молчания Эрон снова заговорил:
— Я сказал, выйди. Мне нужно подумать.
Бывалый дворецкий, рассудив, что дальше тормошить настроение младшего хозяина не стоит, покинул комнату.
Едва дверь закрылась, Эрон принялся лихорадочно обыскивать серванты, ящики, сейф и всё, что попадалось под руку.
Нужно найти драгоценности, которые можно обратить в деньги.
К несчастью, наличных, которые можно было бы использовать сразу, оказалось мало. Эрон принялся без разбора набивать сумку всем, что попадалось. Среди вещей были и драгоценные камни, их можно будет сбыть с рук в срочном порядке как краденое, чтобы добыть хоть сколько-нибудь фунтов. Его стиснутые губы пылали багрянцем.
У меня и в мыслях не было скрывать его как следует и безупречно прятать.
Это плата за ту ничтожную затею, шутку.
Даже посреди лихорадочных сборов из него вырывалась горькая, бессильная усмешка. Нет совсем никакого плана. Куда его отправить? Как жить, и что делать с памятью, да и со всей этой пропажей?
Эрону вся эта ситуация казалась до смешного нелепой. Всё то время, полное прорех и пробелов было жалким. С самого начала это была легкомысленная, глупая и наивная прихоть. Он думал, что если его раскроют, то он просто бросит его, да и всё, поэтому не готовился и ничего не планировал, и сам факт, что ему удавалось скрываться несколькими месяцами, был чудом, не иначе.
Чьи-то чувства, вес которых невозможно было измерить, сдавили горло и навалились на плечи. Эрон вспомнил пса из хижины, того, что всегда смотрел на него прямолинейным, честным взглядом. В отличие от тех, кто завидовал, презирал и боялся его — человека, носившего лишь искусственно созданную оболочку, — этот мужчина был другим.
Пусть и по вине ложной информации, но глупый пёс видел в нём лишь бедного скульптора, осевшего в лесу. Ничто из того, чем владел дом Уисфилденов, не было угрозой для него и не могло заставить покориться.
Он опьянел от того уюта и принятия, что дарил ему пёс, и вывалил наружу всю свою чёрную и извращённую душу без остатка. Показал ему всё своё уродство — то, что никому и никогда не показывал. Вёл себя ещё более жестоко, безжалостно и гнусно.
Он разделял с ним сокровенные тайны, своё время и пространство.
Эрон стиснул дрожащие кулаки. Крайняя тревога и смятение в душе понемногу утихали, уступая место странному успокоению.
Зубы грубо заскрежетали. Эрон вновь забормотал про себя.