Три тысячи ночей. 13 глава.
Том 2. Акт 1. Песнь Леса. Глава 2.
Лицо герцога Корнвелла, выслушивавшего доклад, было необычно спокойным. Оно напоминало затишье перед бурей. За исключением лёгкой дрожи в кончиках пальцев, постукивающих по мраморной столешнице консоли, он с величайшим самообладанием сдерживал эмоции.
— Уверен, что там кто-то есть?
Перед острым вопросом стоявший перед ним человек не смел поднять глаз и лишь глубже поклонился.
— Да, определённо. Из трубы валил дым, и когда младший хозяин постучал в дверь, кто-то вышел и помог молодому господину подняться. Лицо было незнакомым, какой-то мужчина с красными волосами.
— Я был далеко, так что рассмотреть толком не удалось, но внутри было довольно просторно. Вокруг хижины был огород, так что кто угодно может сказать, что дом жилой. Видимо, это была временная сторожка, которую раньше использовали лесники.
Рука, поглаживавшая усы, замедлила движение. Погружённые в раздумья глаза сверкнули опасным блеском.
По сравнению с пологим рельефом и богатым дичью лесом Винклир, лес Рэмдиф с его сложной местностью и зарослями кустарников был владением, которому не уделяли большого внимания. Территория была столь обширной, что в прошлом для неё даже нанимали отдельных лесников, но из-за множества различных проблем оставили под опекой только лес Винклир, а Рэмдиф пустили на самотёк. Это было ошибкой.
«Подумать только, он выращивал в той щели червей.» [1]
Герцог Корнвелл стиснул зубы от ярости перед невообразимой ситуацией.
Доклад о том, что его сын сразу же направился в лес, не залечив как следует свои раны, в то время как все в усадьбе спали, впервые вызвал у герцога тревожное предчувствие. Не веря в худшее, он тут же отправил вслед за ним одного из слуг, но результат превзошёл худшие опасения.
— Молодой господин выглядел неважно. Рана глубокая, кровотечение было очень обильным. Нужно срочно вызвать его обратно в усадьбу.
В приёмной гулко отдался звук удара кулака о столешницу.
Глаза герцога сверкали так, словно он готов был сожрать мужчину живьём. Хотя большинство слуг в усадьбе знали, что великий герцог Англии долгие годы жестоко обращался с двумя своими сыновьями, сам он считал, что его власть способна скрыть всё от чужих глаз и ушей. Давя на собеседника, герцог Корнвелл резко продолжил:
— Выясни точное местоположение той хижины и доложи мне. И я снова предупреждаю. Если где-нибудь ляпнешь лишнего — дорого заплатишь.
— Д-да. Само собой разумеется.
Услышав короткий приказ, мужчина наконец с облегчением на лице спешно покинул приёмную. Старый герцог с жестоким блеском в глазах наблюдал за его торопливой спиной. Когда дверь закрылась, а звук шагов затих вдалеке, у стеллажа послышался шорох.
Взгляд, обращённый к покорному младшему сыну, вновь наполнился гневом.
Вместо ответа Кельвин выбрал молчание. От Эрона он не слышал ни одного слова, напрямую указывающего на что-то. Лишь по множеству различных обстоятельств он просто сам догадался, что брат прячет кого-то в месте, известном только ему одному. Кого-то, для кого он приложил столько стараний: скрыть цвет волос, скрыть одежду, подкупить лжесвидетеля и отправить этого свидетеля подальше.
В тот миг, когда терпение, ждавшее ответа, иссякло, герцог Корнвелл без тени колебания схватил со столика подсвечник и швырнул его.
Ударившийся о стену рядом подсвечник с грохотом покатился по полу. Металлическая подставка и свечи разлетелись в разные стороны.
Дрожащая от злости рука вновь заскользила по консоли. Богато украшенные настольные часы тоже безжалостно полетели в младшего сына. Когда удар пришёлся по его груди, даже бесстрастное лицо Кельвина исказилось от боли.
— Как вы оба посмели дурачить меня?
Наконец, он схватил свою любимую трость из глицинии. Неконтролируемые порывы и эмоции превращали Эдмунда Уисфилдена из уважаемого в обществе аристократа в монстра, запятнанного насилием. Опущенные тёмные шторы полностью перекрыли свет извне. Они были плащом монстра, собирающегося поглотить все тайны усадьбы.
Шаги, направляющиеся к младшему сыну, были быстрыми и грубыми. Как бы ни был силён и молод сын, он никак не мог одолеть родителя. Этот мужчина лучше всех знал, как сломить волю другого и заставить его покориться.
Из ящика с инструментами для работы он достал предмет, на который в обычное время не обращал внимания. Небольшой холст размером с две ладони. Сжатые от сосредоточенности губы слегка выпятились вперёд. Эрон продолжал шариться в ящике. Когда после долгих поисков нужные вещи стали одна за другой появляться, на его бесстрастном лице мелькали проблески радости.
Издалека донёсся звук стука в старую дверь. Настолько нетерпеливый и громкий, что больше походил на шум. От этого лишённого всякого терпения звука Эрон невольно нахмурился.
Голос по ту сторону двери звучал отстранённо.
Почувствовав, что дверь вот-вот откроют, Эрон резко вскочил и тут же снова сполз вниз. Непроизвольно вырвался стон. Из-за целой ночи, проведённой в любовных утехах, его дырочка всё ещё не могла как следует сузиться. Хотя с их первого раза прошло уже немало времени, он никак не мог привыкнуть к ощущению раскрытия собственного тела.
Похоже, пёс услышал слабый стон, потому что за дверью он заскулил нотками тревоги и заботы. Неужели я так часто думал о нём как о собаке, что он и вправду стал псом? — с невесёлой мыслью Эрон опёрся на поясницу и снова поднялся. От боли его брови невольно сузились.
Не успел он договорить, как дверь резко распахнулась. Не в силах сдержать негодование, Эрон холодно швырнул холст, который держал в руках, прямиком в сторону вторженца.
Холст угодил ему точно в голову и отскочил, покатившись по деревянному полу. Макквон, с самого входа ожидавший такой реакции, подобрал упавший холст с видом полного безразличия.
— Судя по силе броска, не похоже, что у вас что-то болит.
Даже ледяной тон Эрона не помешал шагам, входящим в мастерскую. С совершенно невозмутимым лицом он в два счёта преодолел расстояние до Эрона и протянул руку.
Перед такой крайне наглой самоуверенностью Эрон машинально передал ему рисовальные принадлежности. Момент для гнева был упущен, и что-либо говорить теперь казалось странным. Хм. Неожиданные инструменты заставили Макквона наклонить голову с недоумением.
— Но вы же говорили, что великий скульптор. Переквалифицируетесь в художника?
Стиснув губы, Эрон снова попытался подняться. Он немного пошатнулся, но тут же почувствовал, как крепкие руки обхватили его за талию и поддержали. Привычно принимая помощь, Эрон потёр веки, тронутые усталостью.
— Я устал, так что уйди. Хочу спать.
Видимо, он действительно не выспался. Подавляя накатывающее раздражение, Эрон уже собирался выйти из мастерской.
Осторожно обвив талию, руки крепко притянули Эрона к себе. Другая рука, державшая инструменты, тоже была схвачена гораздо более крупной ладонью, чем его собственная. В пропитанной мягкостью обстановке на губах ненадолго заиграла растворённая в нежности улыбка. Макквон зарылся лбом в шею возлюбленного и прошептал:
— Вы собирались нарисовать меня?
Это была реакция, окрашенная радостью. Не сумев найти достойного возражения, Эрон лишь слегка приподнял одну бровь. Зато Макквон сиял от счастья, продолжая тереться лбом о его шею и покрывая её поцелуями. Округлённые глаза выдавали всю полноту его блаженства. Истолковав затянувшееся молчание на свой лад, Макквон снова спросил:
Его кощунственная дерзость была запредельной. Эрон безучастно вперился на руки, которые так бесцеремонно обнимали его. Те самые руки, что ласкали и трогали его тело без перерыва с прошлой ночи до самого утра.
— Можете говорить что угодно. Я правда, правда счастлив до невыносимости.
Прошло уже несколько дней с тех пор, как они, словно беглецы, засели в хижине. Неловкость, витавшая в воздухе после первой близости, сменилась теперь почти смешной привычностью к коже и теплу друг друга. Они целовались и их тела сливались днём и ночью. Для Эрона, никогда не знавшего длительной связи с кем-то одним, это был непривычный опыт.
— Чему ты так радуешься? Это же всего лишь рисунок.
— И правда. Сам себя не пойму.
Смех, полный безудержного счастья, так и лился из него. Макквон действительно вёл себя точно огромный пёс, он был очень нетерпелив от невозможности обнять Эрона всем своим телом и зацеловать его. Вспомнив ощущение прикосновений к своей коже, Эрон почувствовал, как жар снова разливается к полураскрытой промежности. Вернее сказать — накаляется. Ещё разок. Эрон усмехнулся про себя, понимая, что явно сошёл с ума.
Эрон слегка наклонил голову и соприкоснулся ею с ним.
Макквон, всё ещё прятавший лицо, ответил приглушённым голосом. Постучав лбом по его склонённой красной макушке, Эрон кивнул в сторону кровати, застеленной небрежно наброшенным покрывалом.
От неожиданного вопроса глаза Макквона округлились. Его тихий смех стал насыщеннее.
— Быть не может, чтобы я не хотел.
На повторное постукивание Эрона по пояснице Макквон не выдержал, его сдерживаемые чувства перехлестнули через край, и он развернул Эрона к себе, крепко обняв. Краски и холст упали на пол, а желанные губы приоткрылись. Внизу всё пылало уже достаточно. Сдерживаться дальше не было никаких причин.
Вместе с тихим стоном стройное тело окончательно обмякло. До сих пор пребывавший внутри член, издав хлюпающий звук, медленно вышел наружу.
В отличие от Макквона, работавшего весь день снаружи хижины, тело в его объятиях было поразительно фарфорово-белым, что лишь сильнее разжигало его страсть. Между белых ягодиц краснело распухшее отверстие, а входивший в него снова и снова член более тёмного цвета составлял с ним удивительный контраст. Зрачки, наблюдавшие, как дырочка извергает его сперму, снова затуманились вожделением.
По одному лишь жаждущему взгляду, который он ощутил на своём затылке, Эрон уловил настроение партнёра и остановил назревавшее действие.
— Я не буду вводить внутрь. Просто посмотрю.
— Чушь. Я бы скорее поверил лаю собаки.
Ворочаясь, Эрон нащупывал что-то на старом комоде у кровати. С каждым движением из него по-прежнему струилась сперма. Похоть накатила, словно ураган.
Макквон схватил Эрона за тонкую талию и развернул. Обнажившееся отверстие всё ещё было раскрыто и сочилось семенем. Очарованный этим великолепным зрелищем, он сглотнул сухую слюну и бесцеремонно погрузил свой наполовину твёрдый член обратно. Разрабатываемый весь день путь был скользким и хорошо раскрывался, что позволяло с лёгкостью встретить в себя гостя.
Эрон поморщился от ощущения грубых лобковых волос, натиравших складки промежности, и вцепился в комод.
Толстый, длинный член вошёл до конца и снова полностью вышел. Головка жадно надавила на приоткрывшийся проход и в конце концов вошла целиком. Хватка, с которой он впился в ягодицы, стала ещё сильнее. У него даже возникла иллюзия, что в его сжатые внутренности устремляется моча. Сдавленная от натиска кожа залилась алым жаром.
— Не приподнимете поясницу ещё немного?
— А-ах-мх, мм, хва…тит. Ах, ах-х, ах……
Чем быстрее становился ритм, тем выше взвивались стоны. Старый комод, за который они неуклюже держались, не выдержал их веса и шумно загрохотал. Верхняя часть тела рухнула вперёд, грудь грубо затёрлась о ткань кровати. В такт толчкам Макквон раздвигал и сжимал белые ягодицы.
Сдерживать рассудок стало почти невозможно. В душе поднималась жестокая потребность полностью овладеть телом хозяина, который поглотил его целиком. Он погружался в другого слишком быстро, слишком глубоко. Он понимал, что эта жадность опасна, но остановиться никак не мог.
Беспрестанно облизывая пересохшие губы, он быстро вводил и вынимал свой полностью возбуждённый член. Его собственный половой орган, который вонзался между этих божественных изгибов, казался ему необычно жестоким.
— Ху-у-мф, Эрон, всё нормально?
— Да, мхм, так что доведи уже до конца.
Большая рука придавила наклонившееся плечо. Весь вес пришёлся на горячее тело Эрона, лежащее на спине. Тело, придавленное крупной тушей, забилось в немощной попытке вырваться, но горячие внутренние стенки лишь сильнее тем самым сжимали член. Между слегка раздвинутых ног вплелась более крепкая и упругая нога.
Хлюпающие звуки и шлепки кожи о кожу были откровенны и непристойны. Ягодицы, придавленные массивным телом Макквона, то упруго двигались в такт движениям члена, то вновь сжимались под его натиском.
— Так хорошо. Эрон…… Так узко… и тепло. Ху-у-у……
Сперма, сочившаяся даже во время проникновения, обильно смачивала собой область между отверстием, членом, промежностью и основанием мошонки. Это был разврат, осквернявший чистое тело. От почти насильственных звуков трения Эрон несколько раз содрогнулся.
А-ах! Крики, похожие на песню, вырывались с его губ. Ещё, быстрее. Кричал кто-то, погружённый в удовольствие. Войди глубже, грубее, быстрее. Втрахай так, чтобы сознание отлетело, запачкай до самой души, преврати в месиво, неспособное думать о чём-либо.
— Поднимите талию чуть выше. Да, вот так. Ху-у……
Даже когда изогнутый кончик пениса беспорядочно вонзался то в одну, то в другую точку его внутренних стенок, член Эрона твердел с пугающей лёгкостью. Это тело от природы было развратным и непристойным. Не в силах сдержаться от ощущения безжалостных толчков, он издал хриплый стон, поднявшийся из самой глотки.
Эрон стал извиваться, протягивая правую руку назад. Ладонь ощутила потную грудь Макквона, полностью придавившую его, и биение сердца, скрытого внутри, передавалось через кожу.
— Хотите обняться? Перевернётесь?
Он улавливал намерения партнёра по малейшему жесту и взгляду. Так было возможно потому, что все его искренность и внимание были сосредоточены лишь в одном месте. Ответив на желающие обнять его руки, Макквон полностью вытащил член из него и развернул тело Эрона. Из влажного отверстия сам по себе вырвался хлюпающий звук.
Их неровное дыхание сплелось воедино после внезапной паузы. Лица, залитые наслаждением и его отголосками, впитывали друг друга взглядами. Будто это не он только что доводил до исступления, Макквон очень осторожным движением откинул со лба Эрона вспотевшие пряди волос.
Их взгляды встретились с обнажённой прямотой. Открыто предстали изящный лоб и черты лица. Холодность в них всё ещё оставалась, но теперь была прикрыта иными чувствами — что бы он ни говорил, какое бы ни делал выражение лица, выглядел лишь очаровательно.
Твёрдые пальцы коснулись щеки и провели по линии губ. Эрон, тоже легко рассмеявшись, открыл рот. Другая рука обхватила его шею и притянула к себе.
Головы наклонились, горячие губы слились в поцелуе. Озорной язык облизывал губы, нёбо, выискивал скрытую страсть. Влажные языки сплелись, рука на пояснице сжалась, и торс Эрона слегка приподнялся. Не упустив момента, Макквон вновь ввёл свой член в податливое, полураскрытое отверстие.
Шлёп—! С неприкрытым звуком изогнутый член вошёл до основания за один толчок, что заставило Эрона широко раскрыть глаза и забиться в конвульсиях удовольствия. Стон, не способный вобрать в себя слова, захрипел и застрял в горле.
Макквон зажмурился, сдерживая импульс кончить немедленно от сокрушающей силы, с которой внутренние стенки сжимали его член. Их тела, прижатые друг к другу лицом к лицу, скользили от пота. Прямо перед эякуляцией он на мгновение замер, прислонив лоб к груди Эрона, и тяжело задышал.
Мышцы спины, сведённые судорогой, быстро вздымались. Сердце партнёра, шокированного внезапным проникновением, билось грубо и учащённо. Разгорячённое сердцебиение было доказательством жизни и того, что этот момент — реальность.
Проморгавшись, Эрон медленно открыл веки. Видимость, выбитая из колеи из-за резкого проникновения, постепенно обретала фокус. Когда их глаза снова встретились во всей своей полноте, губы Эрона чуть дрогнули в полуулыбке. Не отрывая от него взгляда, Макквон вновь склонил голову. Их лица сблизились, а носы нежно потёрлись друг о друга. Едва их губы соприкоснулись, как языки сплелись в лихорадочном исследовании рта. Естественным движением оба тела вновь рухнули на кровать.
Преданный пёс покорно исполнил приказ. Стройные ноги закинулись так высоко, что колени почти коснулись плеч. Тело сложилось пополам и член Макквона снова вбился в него до упора. Смазанный спермой пенис беспощадно вбивался внутрь.
Макквон не прекращал ни грубых толчков, ни жадных поцелуев. Несглотанная слюна стекала по их лицам, но никому из них не было до этого дела. Чуждое ощущение боли быстро превратилось в ослепляющее наслаждение. В позе лицом к лицу, Макквон, желая максимальной близости, впился пальцами в ягодицы, ритмично поддававшиеся вперёд, и стал двигаться быстрее, вгоняя свой орган внутрь и вынимая его.
— Ахх, мм, Тео, Тео, медленнее… двигайся медленнее. Ах!
— Невозможно. Ху-у…… Внутри вас так хорошо. Так… узко…… М-мхм.
Покрытое синяками тело вздыбилось от давления. Отдачей он отскочил вверх, прежде чем снова войти в него до основания, а крепкие бёдра снова сильно взметнули задницу Эрона вверх. От яростных толчков телесные жидкости хлюпали и разбрызгивались повсюду. Не в силах выдержать удовольствие, поясница сама по себе задрожала.
— Мфм. Ых, ымх! Задыхаюсь, а-ах……!
— Ещё немного, угу? Совсем чуть-чуть……
Тело, придавленное массивным весом, судорожно дёргалось. Шлё-ё-п— шлёп, — развратные звуки заполонили помещение. Чем быстрее становились толчки, тем острее были ощущения.
Член выскользнул из стенок, которые только что безудержно расшатывали. Не меняя лежачей позы, Макквон схватил Эрона за лодыжки и согнул его тело пополам, почти до плеч. Не позволив ей долго оставаться пустой, он грубо вогнал свой толстый член в ещё не успевшую сомкнуться дырочку.
От удушающего давления Эрон широко раскрыл глаза и задёргался. Макквон не сбавлял бешеного ритма толчков, непрерывно покрывая поцелуями тонкие лодыжки.
— Хорошо, так, ах— Вы мне так……!
Чувствуя, как член быстро ударяется о его внутренние стенки, Эрон, обхватив Макквона изо всех сил, нещадно царапал его спину. Его отчаянные попытки прижаться к нему хоть ещё немного ближе были мучительно-нежными.
Тудум. Тудум. Сердца, прижатые друг к другу грудью, бились сильно и гулко. К концу уже даже стоны застряли в горле. Несмотря на то, что его кожа была расцарапана и он, должно быть, испытывал боль, Макквон не издал никакого другого звука, кроме стона удовольствия. Лишь после того, как он, исследуя каждый миллиметр тела, упорно толкался внутрь, они кончили одновременно.
Тонкие веки с трудом приподнялись от звука ножа, обрабатывавшего продукты. Обессиленное тело не могло пошевелить и кончиком пальца.
В постепенно прояснявшемся зрении возникла спина пса, сидевшего за деревянным столом. Вокруг были навалены разные продукты.
Понаблюдав мгновение, Эрон нащупал на комоде небольшой холст и пастельный карандаш. Затем он слегка приподнял торс, опершись спиной о изголовье. Похоже, Макквон был слишком увлечен готовкой, ведь он по-прежнему не оглядывался и продолжал нарезать ингредиенты.
— Вы проснулись? Подождите немного. Еда скоро……
— Не оборачивайся, просто останься как есть ненадолго.
Попытка немедленно развернуться и подскочить была пресечена приказом, не звучавшим как приказ.
Эрон коротко усмехнулся над его погрустневшей спиной и тут же взял пастельный карандаш. Некоторое время он смотрел то на холст, то на спину Макквона, а затем начал рисовать набросок. Перед глазами была идеальная спина, но мужчина на холсте был изображен под таким углом, что чуть виднелось лицо. Рисунок создавался по памяти. Хотя видна была лишь щека и кончик носа.
Вдруг ему вспомнились жалко смятые и порванные рисунки. Среди них было и лицо его пса. Пусть это был лишь набросок, но он ему нравился, и было жаль испорченную работу. Конечно, рисунки — дело поправимое, их всегда можно нарисовать заново.
Безразличное выражение лица становилось всё серьёзнее и сосредоточеннее с каждой минутой. Взгляд, поначалу смотревший без интереса, теперь полностью сосредоточился на обретавшей форму фигуре. Тонкие веки и густые ресницы слегка дрожали.
Погружённый целиком в рисунок, Эрон не заметил, как Макквон в какой-то момент повернулся и уже смотрел на него.
— Рисуете? Меня? Можно посмотреть?
— Хватит болтать, сиди смирно.
Хотя он был на некотором расстоянии, Макквон понимал, что моделью для картины, которую создавал хозяин, был он сам. Ему хотелось тут же подбежать, поцеловать его, и снова обнять.
Но Макквон изо всех сил сдерживался, зная, что этот чувствительный мужчина, погружённый в работу, никоем образом не потерпит такую помеху в своём «подпространстве». Хотя, безусловно, контролировать постоянно расплывающиеся в улыбке губы было сложно.
— Может, хотите, чтобы я принёс вам листовых сигарет?
На каждый вопрос он, хоть и с раздражением, но исправно отвечал.
Каждая минута жизни рядом с хозяином наполняла Макквона счастьем. Но за этим следовала и столь же сильная тёмная эмоция. Раны, что в ту ночь, когда они впервые отдались друг другу телом и душой, были скрыты темнотой и мягким светом багровой масляной лампы, теперь же открыто обнажались под ярким солнцем. Эти жестокие следы казались клеймом, которое, возможно, хозяин должен был терпеть.
Макквон серьёзно размышлял. Как ему обезопасить своего невежественного и глупого хозяина? Как защитить его, не поранив острый нрав и шаткое самолюбие? Как помешать кому-либо дотронуться до этого человека хоть пальцем? Как ему собственными руками разобраться с теми, кто причиняет этому человеку боль?
Макквон смутно понимал, что страх и тревога Эрона коренятся в нём самом. С какого-то момента хозяин стал цепляться за время, проведённое вместе с ним. Дрожащий взгляд, сжатые губы, учащённое дыхание, холодная улыбка — даже без слов, каждая мелочь кричала об этом. Просто, раз этого не хочет собеседник, Макквон предпочитал делать вид, что не замечает, хотя всё понимал.
Ради безопасности этого надменного и ранимого, но при этом неустойчивого и лишённого всякой опоры человека, он был готов стать хоть идиотом.
Так сильно он хотел быть вместе.
— И всё же лучше что-нибудь поесть.
Ответ прозвучал с явным оттенком капитуляции. Как и всегда, это радовало. Хозяин мог вести себя строптиво, но в конце концов всегда ему уступал.
Отбросив все мысли, Макквон ещё сосредоточеннее погрузился в готовку. Серьёзный взгляд и плотно сжатые губы придавали его лицу собранное выражение. Ему просто хотелось как можно скорее накормить Эрона тем, что он сам приготовит.
Тот орёл выклюет твои глазные яблоки.
А в конце то копьё пронзит твоё сердце.
Мужчина медленно выдохнул. Дворецкий взялся за дверную ручку. Увидев в постепенно раскрывающейся щели силуэт мужчины, он наконец натянул улыбку, через силу подняв уголки губ.
[1] «Подумать только, он выращивал в той щели червей.» — неоднозначное предложение: герцог про «дурные привычки» Эрона к скульптуре и опиуму, или про Макквона. Мол, Эрон нашёл «щель», «пробел», «некий недостаток», чтобы делать там «что-то» вдали от глаз герцога, но в то же время, у него под носом.