𝑻𝒉𝒆 𝑻𝒓𝒐𝒚 𝑺𝒂𝒈𝒂
Ночь окружила корабль, как черный блестящий плащ, положив своё полотно на плечи винно‑тёмного моря. Её волны белой пеной били по бортам кораблей, шумели, как будто сами боги нашептывают ахейцам свои тайные речи. Тьма расползалась по глади и по небу, и казалось, сам воздух стал густ как мрак: ни звезды ясной, ни луны щедрой — одни далёкие, ржавые огни, будто угли затухающего костра, мерцали на краю горизонта.
Там, где море касалось земли, в глубоком померкшем кольце, воздвигалась Илий, Троя величавая, город, живущий в лоне плодородных сады и богатых ярмарок, где люди вкушают хлеб и вино без заботы, и дни их текут, как тихая река. За это их ненавидели: не за роскошь цветов, но за горделивое счастье, за то, что судьба улыбнулась им. Вечер дышал на город прохладой, и гроздья теней спускались в переулки, где слышен был смех, незастигнутый неведомой грустью. Дома, укреплённые столетиями, стояли, как старцы, опираясь друг на друга, и крыши их шуршали под ветром, который приносил запах лавра и корицы, смешанный с солью моря. Троя, что стояла на огромном острове, казалась островом света посреди ночной пятни. Огни домов, словно маленькие рыжие свечи, дрожали, как стадо насекомых у далёкого костра. и никто не знал, никто даже не мог предположить какая участь вот-вот настигнет этот мирской райский уголок.
На палубах кораблей, под свист ветра, был воздвигнут дар троянцам — огромный деревянный конь, чудо рук и умений, позорный подарок от побежденных. он возвышался над судами, словно башня, как будто земля родила его из стволов древних деревьев, и вместе с тем — будто он сын мёртвых кораблей: изготовлен из отрубленных килей, из досок павших бортов, из остатков корабельных жилищ, что гремели в прошлом. громадное и величавое тело, как мифический зверь: балки, скреплённые крепкими железными обручами, тускло сияли в ночи, его голова его, поднятая и горделивая, словно бы вызывала небо, а глаза — пустые оконницы, — смотрели на далёкий берег и подслушивали замыслы хитроумных ахейцев.
Толпа людей шевелилась внизу, плотно прижавшись к дереву, как муравьи у корня столпа. Они шептались и смеялись, но смех их был тонок, и в нём скользила нервная тревога. юноши опирались на копья, кто-то держал полотна, кто-то проверял целостность коня и все вместе они казались нервной массой, наблюдающей за чудом. Конь стоял, немой и суровый, и ветры ночные играли его гривой — верёвками и ремнями — производя звуки, как будто плач старого древа.
в этой тёмной тиши, где море шевелилось, как огромное спящее чудовище, где город дышал сном своим и где конь стоял, как сердце хитрого замысла, рождалась история — тихая и гибельная. Ахейцы, кои знали клятвы и обманы, вложили в его нутро тайну.
- Ну что, братья, все готовы? – в очередной раз раздается в толпе громкий и уверенный голос Снайдера – Сегодня мы обязаны заставить троянцев пожалеть, что эти беспечные твари вторглись на наши земли, убили наших собратьев, разрушили наши города, поколечили наши семьи! Десять лет! Десять лет они мучали нас этой войной! да прибудет же расплата. Мы заплатим им той же монетой. теперь пришла наша очередь убивать! – толпа мгновенно взорвалась победно настроенными криками и радостными улюлюкиваниями, а Стэнли продолжал: - подумайте о своих семьях! О ваших детях и возлюбленных! десять лет они жили в неведении где вы и что с вами! разве вы не скучаете по ним? разве вы не хотите вернуться домой с победой?!
- Тогда делайте как я скажу и мы сможем победить! – воскликнул Стэнли и поднял факел над головой, привлекая к себе внимание каждого, кто находился на корабле – Рюсуй, ты возглавишь отряд – начал раздавать указания Снайдер, направляя факел к обращаемому человеку -Леонард ты обойдешь город и поможешь открыть врата, чтобы остальные смогли проникнуть внутрь. Йо, ты защитишь нас с крыши своими стрелами, а ты, Хром, будешь прикрывать Рури. Мацукадзе, ты отомстишь убив братьев Бьякуи. Давайте соберем всю нашу силу воедино и покажем этим паршивцам, чего стоим на самом деле! вспомните же, ради чего мы сражаемся! Сражайтесь через боль и слёзы! за своё будущее, за себя, за своих любимых! спросите себя ещё раз: за что вы сражаетесь!? За кого вы готовы пожертвовать собой и ради чего!? Чего вы желаете!?
толпа зашумела: за семью, за свободу, за любимых, за победу! каждый говорил о своём и в глазах каждого сияли победные искры. Речь стэнли произвела неожиданно сильное впечатление на всю команду, дав им сил и мотивацию к сражению. Казалось даже, что подступающая тревога в мгновение растворилась в округе, сменившись на воодушевление перед предстоящим боем.
Глядя на команду, Снайдер улыбнулся.
«они настроены и готовы сражаться» - заметил он про себя и обратил свой взор к небу
- Ксено.. Ген.. я сражаюсь ради вас.. – Стэнли поднял руку, протягивая её к белоснежному, сияющему на фоне черной мглы, диску луны - клянусь.. собственной жизнью и всем, что имею, мы победим… ради вас.. – он сжал руку в кулак и приложил к сердцу- ради вас и нашего счастливого будущего, я сделаю всё возможное, чтобы вы были счастливы..
мысли одна за одной вертелись в голове, составляя очередной план действий. а хорошая ли это идея, а получится ли осуществить это в реальности, а точно ли троянцы поведутся на уловку с конем? всё было как в тумане.. но отступать уже было слишком поздно, к тому же, бесполезно. они уже решили, они должны попробовать, хотя бы попытаться.
Из этого водоворота дум вытаскивает знакомый голос и бойкое похлопываение по плечу:
- Хэй, Стэнли, чего сам покис после такой пламенной речи? Давай, оживай скорее. Через несколько минут мы причалим, пора занимать места.. – живым голосом напоминает Броуди и несильно трепыхает товарища за плечи, возвращая его в чувство.
- Да, Броуди, ты прав.. – соглашается Снайдер и в его глазах тоже появляется воодушевленный огонек, - покажем им, на что мы готовы.
Все начали собираться у коня. в этом даре-подношению троянцам как раз была заключена маленькая хитрость. он был пуст внутри. Хитрость в голове Стэнли породила в его сознании гениальную мысль:
-А что будет, если мы сделаем коня пустым внутри? тогда человек 20-30 смогут незаметно проникнуть внутрь города внутри него и эти тугодумы даже об этом не догадаются!
и это было поистине гениальная идея. ну кто додумается проверять полый ли конь внутри, да уж тем более, есть ли КТО-ТО внутри. Это ведь дар, подарок победителю за его победу и признание собственного поражения и слабости. Что может быть не так?
Внутри коня довольно душно и тесно. Люди, толпились, жались друг к другу и всячески старались вести себя как можно потише, но выходило это с большим трудом. С разных сторон все время доносилось неприятное шипение друг на друга
— ты мне на ногу наступил..! — а твои волосы в лицо лезут. — с локтями поаккуратнее, уже три раза меня задел. — да не зуди, ты у меня на ноге уже пол часа стоишь
— да тихо вы! — цыкнул на товарищей и в его голосе промелькнуло раздражение. И без того напряженная обстановка подпитывалась этими маленькими, глупыми ссорами, накаляясь до предела. – сидите тихо или вы хотите, чтобы нас заметили?
и все лишь разочарованно вздохнули, потому что понимали – Снайдер был прав. Их лишние шумы могли сдать с потрохами.
Сколько они просидели внутри? Час, два? Скорее всего намного больше.. уже усталые, ноги их едва держали под гнётом тяжести вооружения, как конь наконец дернулся из стороны в стороны и куда-то покатился. Троянцы, радостно обсуждая подношение, наконец повезли его в город. Осталось не так много, всего-то дождаться вечера и напасть………
ещё длительные часы ожидания…. целый день ахейцы просидели внутри своего чудо-коня, парясь от духоты и жаркой погоды, едва разбирая потусторонние звуки с улицы и улавливая через маленькие щелочки проблески света, дабы хотя бы приблизительно определять время..
Солнечные лучи наконец спрятались за горизонтом и опустилась долгожданная морская прохлада, что принесла с собой и блаженное очное молчание. Город затих: вокруг перестал быть слышен шум говорящих людей и шорох их одежд, детский смех тоже скрылся в старинных домах, даже треск факелов, казалось стал тише. Лишь вдалеке всё также слышен шум прибоя и треск сверчков……
- ну что, братцы, начинаем! в бой! – радостно объявляет Стэн и спускает с крючка стену коня, тем самым высвобождая товарищей из заключения.
и тут, в одно мгновение, все ахейцы, что прятались внутри, вырвались наружу. Как будто кто-то лопнул плотно наполненный шарик с водой и она разлилась на всё вокруг.
люди стремглав разбежались по улицам, действия по заранее продуманному хитроумному плану Стэнли. Все заняли свои позиции и отворили врата в город, запуская остальных с корабля.
В городе началась паника и разгром. Воины Трои бымтро собрались вместе и стали давать отпор команде Стэнли, всячески стараясь помешать им захватить город. Крики, звон мечей, стоны раненых…… все это смешалось в круговороте звуков, охватив город целиком. Это была битва насмерть, где каждый хотел оказаться победителем. Ведь они сражались за себя, за свою честь, за свою свободу и ценности.
Но у Снайдера была и ещё одна цель, не менее важная.. особенный долг, о котором он никому не говорил. ТО, что ему поведали боги, то, что предназначалось ему судьбой. Убить Сенку, сына Бьякуи. Этот ребенок был его личным проклятьем, веревками, что стягивали его по рукам и ногам, не давая его счастливому будущему случиться. Он ненавидел его. Точно также как ненавидел Бьякую, за то, что породил в этот мир этого монстра. И блондин знал, знал, что должен убить его.. даже не должен, а обязан.
Снайдер направился в центр города. За ним пошло ещё несколько человек, прикрывая его от озверевших от злости и ярости троянцев. Их клинки и щиты не раз встречались друг с другом раз за разом отражая нападения. О боги, сколько разрухи! Сколько потерь и невинных жизней уносила с собой эта бойня! и казалось, ей не было конца.
но вот они подошли к дому.. Отдав короткий приказ сопутствующим оставаться и сторожить вход, блондин сам зашел внутрь дворца.
Коридоры дворцовых палат Бьякуи встретили Стэнли глухим, почти сакральным молчанием: звук шагов разлетался по залам и тут же умирал, как отблеск на глади тёмного озера. Величественные колонны тянулись ввысь, возведённые так, будто сами небеса держали на ладонях этот людской дом. Каждый столп — не просто опора, а целая вселенная резных образов: массивные дорические стволы, строгие и неумолимые, были украшены плотной орнаментальной вязью, и на их капителях играли плетения из акантовых листьев и морских раковин. Между ними, точно застывшие титаны, стояли атланты — мускулистые фигуры высеченные в мраморе и чугуне, согнутые под тяжестью надменной архитектуры. их плечи, вены на руках, сжатые зубы — всё это казалось живым, будто вот‑вот они вздрогнут и сбросят с себя каменную ношу, но продолжали молча нести свой долг, словно хранители времени.
На гладкой полированной поверхности колонн, под тонким налётом веков, виднелись росписи: сцены из героических былин, образы богов и смертных сплетались в необыкновенные орнаменты и гравюры — охра, киноварь, лазурь, золотой пигмент. В одних панелях разворачивались пиры и возлияния, где люди подносили кубки, и парящие нимфы пытались поймать отблески вина, в других — штормы и битвы, где обнажённые воины, похожие на высекших ветер, сражались с морскими чудовищами и судьбами. Между картинами тянулись меандры и гирлянды, пальметты и сцены жатвы — всё это рассказывало о рождении и гибели, о торжестве и утрате, и свет свечей лизал краски, делая их живее, чем сама память.
Стэнли шёл, и взгляд его упирался в роскошь, которая здесь искушала тихими преданиями и традициями. На стенах висели гигантские полотна — семейные портреты, где были изображены все ранее живущие из семьи Ишигами, крупно и с гордостью: атласные белые ткани, тяжёлые золотые украшения, пронзительные глаза, которые, казалось, следят за каждым приходом. Полотна окантованы резными рамами, где божественные маски и рельефные сцены дополняли портреты, превращая их в хронику рода. Между картинами — богатые гобелены с витиеватыми сюжетами: кони, олимпийские игры, охота на львов и бои с быками.
Полы, словно мозаики из тысяч сегментов — переливались каменным букетом: лавровые ветви, спирали, схематичные волны, всякий раз, когда Стэнли опускал взгляд, ему казалось, что под ступнями рождается река мифов. Кафели, отполированные до зеркальности, давали отражение колонн, как если бы их количество удваивалось, и коридор становился бесконечным храмом памяти.
Вазы стояли на пьедесталах и подоконьях: массивные амфоры с блеском полированной глины, расписанные сценами древних празднеств. тонкостенные керамики с позолотой, вазоны с изящными ручками в виде львов и вихрей
Измятые диваны, обитые бархатом тёмного цвета, приглашали присесть, но казались недоступными — как трон, оставленный для важного гостя. Они были украшены кистями и бахромой, поддержаны изящными ножками с фигурами виноградных лоз, и на них лежали подушки с вышивкой — лавр, лира, морская звезда — символы, которые здесь говорили о власти, искусстве и море.
А в сердце дворца, словно живой источник древнего культа, булькала вода большого фонтана. Он занимал центр внутреннего двора. Его чаша была вырезана из тёмного мрамора, внутри которого свет воды играл зелёными и серебристыми бликами. По краю возлежали фигурки русалок: их тела тонко высечены, изгибы грациозны, волосы — как водоросли, ниспадавшие каскадом, и каждая из них держала в руках раковину или сосуд, из которого струилась вода. Их хвосты, украшенные чешуёй, отточенной до жемчужного блеска, переливались в потоке, и когда фонтан работал, звук воды создавал мелодию — несложную, но глубоко гипнотическую, будто песнь сирен в отдалении. Капли подбрасывались в свет факелов и падали, как крошечные звёзды, разбиваясь о чашу и рассыпаясь в брызгах. От фонтана поднимался холодный, морской аромат — соль, лёгкая водорослевая сладость — и в этом аромате был укрыт весь океан воспоминаний и легенд.
Стэнли шёл, и в тишине казалось, что стены шепчут ему о прошлом, о людях, что жили здесь, любили, воевали и умирали, оставляя после себя эту роскошную, почти священную обитель — укрытие для тех, кто знает цену памяти.
Огромная винтажная лестница поднималась, словно хребет древнего монстра, в саму сердцевину дворца — широкие ступени из белоснежной плитки, отполированного до блеска тысячами шагов, отражали тусклый свет свечей, и каждое движение Стэнли отзывалось эхом, многократно отбрасываясь по коридорам. Балюстрада была украшена резьбой: ладони лавровых ветвей, сцены охоты и морские узоры, в которых пересекались знаки дома Бьякуи и древние меандры, будто сама Греция положила на лестницу свои узоры. Шаги вели в семейные покои — святилище родовой памяти, где семья всегда собиралась вместе отдохнуть и провести время после тяжелого дня.
Семейная зона расположилась на самом верх, под самым куполом небес: диваны с бархатными спинками, кресла с резными ножками, гобелены, в которых тянулись сцены урожая и морских сражений — картина мира, выткана золотыми нитями. Мозаичный пол украшен сотнями ковров: сотни тесер создавали лавровую гирлянду и волны, где каждая нить мерцала в вечерней мгле. На приставных столиках стояли амфоры и вазы с позолотой, их формы повторяли силуэты античных сосудов, и взгляд натыкался на знакомые символы — лира, рог изобилия, маска трагедии.
Стэнли поднимался, сердце его билось ровнее барабана в груди, и с каждым шагом внутренний голос становился тверже: «я смогу это сделать, я смогу убить его. Это мой долг». Мысль, как острая стрела, пронзала плоть ночи, и он повторял её, чтобы заглушить сомнения. Убить сына врага — звучало просто на языке решимости, но в душе это слово плясало как тень: буйная, дикость, холод. Он приплыл сюда ради этой цели; он должен был исполнить её, как даётся жертва в храме.
И в тот момент небо разразилось громом — не руганью, а ударом небес, который встряхнул ступени. Голос, властный и глубокий, раздался из тьмы: «То, что произойдет нельзя избежать. Подумай об этом.. Ты должен справиться с этим здесь и сейчас, Снайдер». Он был как камень, брошенный в тихую воду — круги сомнения разошлись по душе.
« видение. Ты знаешь, что ты должен сделать, но я не думаю, что ты готов. Ведь этот противник не такой, с какими ты сражался до этого. Он не даст тебе отпор, не убежит.. он не будет просить тебя остановиться или молить о пощаде. а ты? Зная это ты сможешь его убить?» - задает вопросы голос с небес
— смогу... — упрямо повторил себе Снайдер, уже стоя перед массивной дверью. Гнев и долг мерились в нём как два армейских полка.
«Это сложнее, чем ты себе представляешь, глупец. Тебе надо убить ребёнка. Ты это понимаешь?» — спросил голос, и в словах его прозвучала не столько защита, сколько предупреждение перед бездной.
— понимаю. И я сделаю это. ни слова больше! Я готов! — протестовал блондин, рука его легла на холодную бронзу ручки.
«Ты уверен?» — шепнул гул, похожий на ветер в макушках олив.
— уверен, — упорно ответил он, и дверь тяжело поддалась.
Внутри спальная комната раскрылась как ложе мира: огромная, просторная, уставленная диванами, коврами, где каждый ковер был узором истории и каждая подушка — герб семьи. Но центральным был угол у большого окна, что выходило на балкон. там, на пухлом ковре, стояла детская люлька — старинная, вырезанная умелой рукой, её ножки изгибались, как у священного дерева. Занавески, тонкие и прошитые цветным бисером, спадали вокруг люльки, образуя полог, через который лунный свет прорезал серебристые лучи. Над кроваткой висел мобиль: деревянные игрушки — резные кораблики, дельфины, маленькие лиры и маски, аккуратно подвешенные на нитях — медленно покачивались от дуновения ночи, отбрасывая крошечные тени на ткань. Игрушки казались скорее талисманами старого дома, чем детскими забавами — в их гравировке угадывались символы, обещающие защиту и силу. В люльке, покрытой вышитым одеяльцем, лежало оно — дитя, ровно дышащее, невинность и судьба в одном теле. Стэнли видел в этом хлипком существе ту угрозу, что его преследовала: видел чудовище будущего, что порвёт его жизнь, но во взгляде его промелькнула неуверенность. Небольшая, но такая, какая она есть.
« Он всего-то ребенок.. всего лишь дитя.. он не сделал ничего плохого..» - промелькнуло в мыслях Стэнли и он аккуратно достал ребенка из его кроватки, поднимая на руки - «это просто мальчик.. какую же угрозу может нести столь невинное дитя..?»
Снайдер аккуратно держал ребенка в руках и смотрел в его маленькие, сонные алые глазки. малыш проснулся от чужих прикосновений и сладко зевнул, подетски забавно сморщив кончик носа и обхватив пальцы Стэнли своими маленькими ручками. На вид, ему едва больше года.. совсем ещё малютка и ничего не может сделать. и он.. вот это маленькое, крохотное существо разрушит его жизнь? принесет неимоверные горечь и страдания как пророчат бога? не может быть..
Снайдер аккуратно гладит малютку по голове..
«Это просто мальчик… какую же угрозу может нести столь невинное дитя?..» — шепталось в голове Снайдера как заклинание, которое он пытался повторить, чтобы заглушить ту тяжесть, что сжимала ему грудь. Он аккуратно поднёс ребёнка ближе к себе, и мир вокруг сжалился до размера этой крошечной фигуры: до тепла его тела, до ритма сердца, до едва слышного шороха дыхания, как у мотылька, что дрожит в ладони.
Малыш был ещё совсем младенцем — его тело ещё не знало твердости и жестокости мира. Голова казалась непропорционально большой, потому что в ней ещё жила мягкость, волоски, как тончайший белый пух, лежали на лбу в беспорядочных завитках. Лоб блестел от света, а щеки — те самые щёчки, у которых у младенцев есть своя упругая сладость — манили прикоснуться губами. Ротик был едва приоткрыт, как у цветка на рассвете, и когда он зевнул, то на лице отразилась вся простота и чистота жизни: носик сморщился смешным, детским образом, и это сморщивание растаяло в улыбке, которой ещё не было места в мире слов.
Малые алые, полуприкрытые глазки. казалось в них ещё таится остаток сновидений. В их тусклом свете, в этой неясности, Снайдер увидел не угрозу, а необжитую планету: там было любопытство, неверная уверенность, и какая‑то первобытная доверчивость, которая отталкивала весь опыт и заменяла его простым «ты кто?». Когда малыш обхватил его палец своей крохотной ручкой, Снайдер почувствовал, как та ручонка сдавила его, не силой, а детским невинным любопытством.
Ручки пухлые, с мягкими складочками у запястий, пальчики слабо цеплялись за кожу, и в этом хватании была вся неизбывная надежда. Ножки — короткие, с маленькими подушечками на пятках — мирно свисали, доверившись хозяину рук. Животик, чуть выпуклый, ровно поднимался и опускался в такт дыханию, напоминая о лоне, о молоке, о доме, где забота была природой. Запах — тёплый, молочно‑лавандовый — проникал в ноздри Снайдера и смывал с него остатки решимости, как дождь смывает пыль. Кожа младенца откликнулась мягкой теплотой. изнутри доносился негромкий стук сердца, честный и простой, как часовое тиканье. Каждый вдох ребёнка звучал как обещание — не пророчество беды, а напоминание о том, что жизнь продолжает своё тихое движение, несмотря на все расчёты и приговоры взрослых.
Снайдер вспомнил голос матери, и её руку, что однажды приласкала его так же осторожно, он вспомнил Ксено, что прощался с ним на причале и своего сына. такого же маленького и невинного. Он вспомнил как они втроем лежали в траве под тенью фруктовых садов, как смеялись, как были счастливы, наблюдая за тем, как их маленький Ген постепенно ползает, встаёт на ножки и познает окружающий мир.. и в нём вспыхнуло неумолимое чувство сострадания. Он увидел в этом младенце не фигуру будущего врага, а уродливо прекрасное сочетание уязвимости и возможности. В его глазах появилось уважение к маленькому существу, к его праву быть любимым, к его праву на то, чтобы мир был мягок и добр к нему в первые шаги.
Его мысли боролись: долг, клятва, гнев и страх — всё это шаталось, как тонкая лодка на волнах; но перед этой грудью, перед этим лёгким весом в руках все эти конструкции распадались. Нежность, которая пришла к нему внезапно и почти болезненно, отрезала пути назад для прежней холодности. Он прижал малыша к себе как живой магнит сердца — и чем крепче сжималась его ладонь, тем яснее становилось: нельзя сломать человечность, не посягая сначала на собственную тень.
Малыш снова прикрыл глаза, тихо улюлюкнув от чужого прикосновения, и жил — без обиняков, без вины, без скорби предсказаний. В этом мире, где судьбы мерялись грозными словами взрослых, этот маленький, тёплый комок жизни был просто ребёнком. И каждый вздох его был молитвой о пощаде, которую даже самый твёрдый человек не мог отвергнуть, если в нём ещё оставалась капля человечности. Снайдер гладил его по голове и чувствовал, как его решимость тает. бывшее железо в его сердце оттаивало — не все пророчества исполнимы, не все угрозы — реальные. Есть вещи, что сильнее долга: руки, которые умеют держать, и глаза, что смотрят с доверием.
« А я тебя предупреждал, Стэнли. Этот ребенок – сын короля Трои. Он вырастет в мальчика-мстителя, он будет питаться яростью и ненавистью, пока ты будешь страдать от старости. Если ты не убьёшь его сейчас – потом тебе некого будет спасать. Он уничтожит всё, что тебе дорого. Ты не сможешь попрощаться с Ксено и Геном, ты их больше никогда не сможешь узреть. ты потеряешь своих товарищей и останешься абсолютно один. без ничего. » - снова повторяет голос видения
- Но если я выращу его как своего?! Если он будет расти со мной, Ксено и Геном, он никогда не узнает о том, что здесь произошло! Он станет моим ребенк-…
начал было протестовать Снайдер, всё сильнее прижимая ребенка к груди
« Он узнает и сожжет твой дом. Он убьёт тебя и твою семью» - упрямо повторило видение
- а если я отправлю его как можно дальше отсюда? Продам, чтобы он никогда не узнал, кто есть на самом деле..? Сделаю всё, чтобы он не узнал правды? – взмолился Снайдер
«Он всё равно узнает и придет за тобой, Стэнли. Боги поведуют ему его эту историю. У тебя нет выбора. Убей его.»
- Но как так… Я лучше пролью кровь за богов, за вас! «Тогда этот юнец поставит тебя на колени и без всяких сожалений сокрушит. Ты этого хочешь?»
- я.. я.. – Стэнли недоговаривает. Не может. Слова застряли как ком в горле, перекрывая дыхание.
и всё-таки.. почему он? Почему он должен убить ребенка..? и почему именно ребенок? Столь дивное, беззащитное божье существо несёт в себе столько опасности.. почему.. это ведь так несправедливо.. это нечестно. это неправильно..
Снайдер опустился на колени с ребенком на руках
- умоляю.. простите ему эти злодеяния.. он же ребенок.. он может их избежать.. я.. я не хочу его убивать.. ребенок же ничего не сделал.. Вы ведь боги, вы можете повелевать нашими судьбами как того пожелаете! так дайте же ему блаженство жить в неведении.. – умоляет Снайдер, а в краюшках его глаз начинает скапливаться влага. Он не может поднять меч над ребенком. Не может и не хочет.. это слишком тяжело и слишком больно..
« Кровь всегда будет на твоих руках Стэнли, вопрос только чья и как ты с этим справишься. Решай.»
И на этом видение пропало.. испарилось, оставив Стэнли одного в покоях вместе с ребенком…
Снайдер в очередной раз посмотрел на него и медленно поднялся
- ты такой крохотный.. а ведь дома, перед тем, как уйти на войну.. дома я оставил с супругом почти такого же собственного сына.. вы бы.. возможно.. поладили бы.. он у меня такой любопытный.. весь в отца.. – с легкой долей заботы в голосе проговорил Стэнли и достал из люльки простынку, аккуратно обворачивая ей тельце Сенку.
« а будет ли преследовать меня то, что я совершу дальше..?» - закрадывается в сознание хитрая мысль сожаления - « Будет ли мне сниться потом этот день в страшных кошмарах и будет ли изжигать меня совесть за этот поступок..?»
Неизвестность и сомнение окутали Снайдера плотным плащом, тягучим и холодным, так что каждое его движение казалось теперь сделано сквозь вату. шаги по витым камням балкона отдавались в груди, как удары чужого сердца. С высоты башни город лежал перед ним, но это уже была не та сияющая Троя, что он когда‑то видел— она превратилась в рану на теле мира: дымящиеся руины, горы обломков, редкие пятна огня, и везде — человеческие стоны, которые растягивались словно занозы в душе. Снайдер смотрел вниз, и каждый звук с той далёкой низины приходил к нему через слой вины, насыщая воздух горечью. Ему было невыносимо больно — не физически, а так, что казалось, будто внутри него открыт сосуд, и из него медленно утекает всё светлое.
Он вспомнил лица тех, кто пал под его мечом или чья смерть случилась потому, что он повёл за собой людей. Эти лица всплывали, как воспоминания в туманной воде: мальчик со сломанной рукой, старик с остановившимся дыханием, женщина с глазами, полными немоты. Каждый — как счет в книге, где записана его цена.
«Каждый человек, которого я убил… который погиб из‑за меня… это всё очень большая цена», — думал он, и голос в голове задавал вопрос, от которого мороз пробегал по коже: «Будет ли эта цена оплачена той болью, что я получу за победу? Стоит ли это?» Ответов не было, только пустота, в которой мелькали тени оправданий и мрачные отблески амбиций.
Рука его сжалась сильнее, когда он прикрыл глаза младенца, как будто хотел защитить его от вида мира, который он сам помог разрушить. Но дитя упрямо открывало их снова и снова, заглядывало в его лицо маленькими алыми глазенками и улыбалось — той наивной, некрепкой улыбкой, что не знает прошлого и не помнит обид. Это было оскорбительно и свято одновременно: оскорбительно — потому что напоминало ему о собственной слабости, свято — потому что вызывало ту самую нежность, ту природную заботу, от которой он долго открещивался.
Малыш подтянулся, небольшой кулачок зацепился за край его доспеха и оставил тёплый отпечаток на холодном металле. Снайдер почувствовал этот отпечаток всем телом, как клей, что связывает его с миром, от которого он так долго старался отречься. Он приблизил лицо к лбу ребёнка и почувствовал запах — тёплый, молочно‑лавандовый, успокаивающий, как мать, что убаюкивает в детстве. Этот запах пробудил в нём не только отголоски домашнего уюта и любви.
Снайдер думал о клятвах, о долге, о чести — словах, которые раньше падали на ухо как боевые знамена. Они снова и снова стаяли в его голове, но рядом с ними вставали другие звуки: плач младенца, шёпоты матерей, и гул минувших лиц. Его позыв к действию был черств, как высохшая земля. нежност, которую он внезапно испытал — как влага, проникающая в трещины. Он провёл пальцем по тонкой коже на щеке ребёнка — кожа отозвалась теплом, шевелением дыхания, маленьким предательским доверием.
Он вспомнил свои собственные ночи, когда юношеский гнев сменялся слезами, и как ему казалось тогда, что жестокость — это ремень безопасности, что без неё мир будет только слабым. Но сейчас, стоя над балконом и держа в руках будущее чужой семьи, все старые догмы треснули. Снайдер ощутил тяжесть не только внешней брони, но и внутренней: тяжесть судьбы тех людей, чьи жизни зависят от одного решения. Он слышал зов товарищей, их голоса, полные ожидания и свирепой решимости. он ощущал тяжелый марш, что привёл их сюда — и в то же время, внизу, сердца раненых отзывались как барабаны, заполняя промежутки между его мыслями.
-Прости меня, — прошептал он, не зная, кому предназначены эти слова: богу, себе, ребёнку или тем, чьи лица плавают в его памяти. Слёзы — редкие для него, но неизбежные — выступили в уголках глаз и потекли вниз, оставляя дорожки на шершавой коже. Ему казалось, что с каждой такой дорожкой уходит часть прошлых решений, прежняя длящаяся уверенность. Оставаться человеком значило брать на себя груз, от которого он пытался уйти, значит — чувствовать, и это чувство теперь мешало ему как цепь.
Малыш потянулся к его шлему, к яркой бляшке на груди, к миру, в котором ещё не уяснил различий между добром и злом. Его пальчики исследовали блестящие поверхности, и в этих крошечных движениях Снайдер видел всю невозможность задуманного. Как можно нанести зло тому, кто только учится держать мир в ладонях? Как можно опустить клинок на то, что ещё не знает, что такое меч?
-Малыш… закрой глаза, — сказал он хрипло, но голос его был полон смутной мольбы скорее, чем приказа. -Я не хочу, чтобы ты видел этот кошмар… прости меня… пожалуйста… если сможешь… я ведь… тоже человек… человек, который просто хочет вернуться домой к своей семье… Даже спустя столько лет скитаний, спустя такое большое количество жертв.. я ведь остаюсь таким же человеком, со своей семьёй, которая до сих пор ждет меня дома.. - Слова рвались из него, как израненное животное, — неуклюжие, полные слабости и искренности.
« Когда же наступает этот момент..? Когда мелкий дождь превращается в страшный ливень, а прохладный ветер в страшный ураган..? Когда свет от свечи превращается в пламя, а человек становится монстром..? И почему..? почему это случается..? неужели на это всё и вправду воля богов…? Разве не милосердны они.. ? разве не должны с состраданием относиться к тому, что породили..?» - задается вопросами Стэнли, смотря на ребенка. а эта кроха в его руках.. он лишь прижимался к нему сильнее и мирно засыпал, не имея ни малейшего представления о том, что совсем скоро ниточка его судьбы будет перерезана этим человеком, что сейчас так бережно держит его на руках.
-Прости меня… я должен… ради Ксено… ради Гена… ради нас всех… — прошептал Снайдер, и слова его растеклись по холодному камню, как воск. Он наклонился над люлькой, взял ребёнка на руки, и белая шелковая простыня легла на крошечное лицо, словно пелена, защищающая от мира. Ткань скользнула по коже — нежной, тёплой, ещё не знавшей зла — и стала заслоном между невинностью и тем, что ждало внизу. Он вытянул руки к обрыву, и мир как будто замер, втянул в себя дыхание и застыл, поставив все звуки на паузу, кроме лихорадочного отбоя собственного сердца.
Часы внутри его груди били грубо и беспощадно. Стук был ритмом приговора: каждый удар отзывался в ушах как раскат колокола, раскалывающий изнутри. Он слышал его так громко, что это стало единственной музыкой вокруг — метр, по которому шла его воля. Руки, державшие младенца, дрожали, и эта дрожь была не физической слабостью, это было дрожание души, которой не избежать. Ему казалось, что в пальцах растворяется вся прежняя твёрдость, и только долг, как железный канат, сжимал их.
Он знал, что обязан. Увы, обязан. Так говорили ему голоса товарищей, так было написано кровью тех, кого он привёл сюда, и каждое имя резало ему горло. Но теперь, когда грудь под его рукой шевельнулась в тихом ритме сна, все оправдания распались, как карточный домик. Лицо ребёнка под простынёй было мягким, и в этом мягком лице не было никакой истории мести или вражды — только тепло и доверие. Он прикрыл глаза крепче, как будто можно закрыть и свою совесть, и слёзы снова вырвались наружу, оставляя горячие дорожки на лице, от которого он давно уже пытался скрыть человечность.
Память наполнила его, вспышками, мгновениями старых воспоминаний: Ксено с тонкой улыбкой, Ген, который крепко держал его руку перед отплытием, товарищи, чьи имена теперь мерцали в темноте, как свечи, потушенные взрывом. Он думал о домах, которые оставил, о детях, что ждут, об обещаниях, за которые он взялся, — и отчётливо видел, что цена, которая должна быть уплачена, измерялась не цифрами, а чужими глазами, полными ужаса.
Он сжал простыню сильнее, так что ткань прогнулась, и сквозь неё проступили детские черты: маленький нос, чуть выпрямленная губка, ладошка, что дернулась и почти невольно потянулась к его доспеху. Пальчики зацепились за холодный метал, и в этом прикосновении было что‑то предательское — отпечаток доверия, который вонзился в его сердце глубже любой стрелы. Снайдер на секунду представил, как это маленькое существо растёт, как смех его наполняет дом, как глаза его распахнутся на мир, где каждая трещина лечится рукой. И тогда долг, клятва, честь — все они показались ему трухой рядом с тем, что он держал.
Он зажмурился как можно крепче, но закрытые веки не убрали из памяти ни звуков разрушенного города, ни криков, ни лиц. Слёзы скатывались по щекам и падали на грудь покрывала, оставляя тёплые следы. На мгновение всё затихло ещё сильнее — словно мир потерял своё чувство времени. Был только ветер, набегающий с высоты, который трепал шелк и играл с краями простыни, как с знамением. Затем он сделал то, к чему готовился и чего боялся всю дорогу: отпустил. Плотное сжатие в пальцах ослабло, и маленький свёрток с белым покрывалом полетел в пустоту.
Свободное падение растянулось, и в этот растянутый миг, когда его сводили с ума ожидания, он услышал — или воображение подсунуло — едва слышный звук, как будто крошечный вздох разорвался об землю. Затем последовал отдалённый стук. Не громкий, не показной, но окончательный, и в этом звуке был смысл:
Когда простыня сорвалась ветром и сгустилась внизу, он стоял, как вкопанный, пальцы ещё вытянуты в сторону пустоты, где прежде была жизнь. В ушах всё ещё билось его собственное сердце, теперь — не как метр приговора, а как барабан на похоронах. Тело предало его: колени подкосились, дыхание стало частым и поверхностным, как у больного. Он опёрся о перила и чувствовал, как камень холодит ладони. Внизу, между дымом и обломками, люди продолжали кричать, идти, плакать — и это движение жизни вдруг стало дикостью и неуместностью.
Грусть и сожаление наполнили его так глубоко, что казалось: это не он их испытывает, а мир, что принужден жить с тем, что произошло. Он думал, как вернутся к Ксено и Гене, как произнесёт им правду, не зная, как их глаза встретят его: с благодарностью, с осуждением или с той же холодной жестокостью, что и прежде. Он понимал, что даже если все цели достигнуты, он уже не вернётся тем, кем был: внутри него образовалась пустота, куда не вернёшь прошлое.
Слезы больше не приносили облегчения — они лишь смывали одну за другой грани, за которыми пряталась надежда. И в глубине, под грузом ответственности, под тяжестью сделанного выбора, он впервые ощутил, что наказание может начаться не сзади — оно началось изнутри: с того самого момента, когда человеческая рука обняла младенца и послала его в бездну. Назад дороги нет. Осталось только жить дальше с этим знанием — и не умереть окончательно под тяжестью своего собственного совещания.