Снег.......
Она приходит снова — эта мерзкая сказка зимы, когда нежный пушок падает с неба и укрывает всё вокруг фарфоровой вуалью. Снаружи всё словно улыбается: светло, чисто, мороз колет кончик носа так приятно, что хочется смеяться. Но для него этот белый покров — не утешение. Он каждый год накрывает его, как холодный саван, пробирает до костей и до самых мельчайших клеточек, оставляя внутри лишь одно — тошнотворное отвращение.
Это чувство — как горькая соль на языке. Паршиво. Невыносимо паршиво.
Он смотрит на снег — на ту тонкую бесконечную простыню, что лежит на земле — и видит снова и снова одну и ту же сцену, как киноплёнку, которую невозможно остановить.
Имя повисает в воздухе и режет горло ледяной зубчатой хваткой. Дыхание перехватывает мороз, шаги становятся тяжёлыми, но он бежит — к тёмному силуэту, стоящему вдалеке, к тому, кто выглядил, будто впал в ожидание.
— Стэнли, Стэнли, ты в порядке?.. — голос дрожит, как проволока под натяжением.
Тот медленно поворачивается. На лице — что-то знакомое и одновременно оторванное от мира.
— Ха… ты приехал… — шёпотом, хрипло, словно слова вырваны у него морозом.
И вдруг тело не выдерживает: оно шатается, лишённое опоры, и с глухим, предательским стоном наваливается вперёд, прямо на Хьюстона.
— Снайдер… нет… нет, это не правда… — вырывается из груди, голос ломается.
Ксено подхватывает падающего под локти и в тот же момент чувствует под руками нечто тёплое и липкое. Тёплое. Склизкое.
Кровь.
Настоящая.
Ещё живая, ещё тёплая, с металлизированным запахом, который мгновенно заполняет ноздри и тянет за собой на язык вкус паники.
— Снайдер, потерпи… ещё немного, я отвезу тебя в больницу, тебе помогут, — слова вырываются судорожно. Хьюстон пытается приподнять тяжесть тела, сердце в груди колотится так, будто хочет вырваться.
— Хьюст… не кричи… остановись… — тихо хрипит военный, голос его тонет в шорохе падающего снега и далёком реве мотора.
— Стэн, тебе нужна помощь, держись… пару минут… — Ксено сжимает ладони, пытается найти опору, но в них опять чувствуется эта липкая тёплая масса.
— Нет… Ксен… минуту… — выдохнув сквозь зубы, Снайдер пытается улыбнуться, но губы дрожат, и в этом шевелении слышится и страх, и отказ, и просьба одновременно.
Вокруг — белая тишина, хрупкая и злорадная. Снег, казалось бы, покрыл всё, но не мог скрыть того, что лежало на ладонях тех, кто пришёл на помощь: человеческое, уязвимое, горестное и тёплое.
— Ксен… прости… я не успел приготовить тебе рождественский подарок… я… я так виноват… снова испортил Рождество…
Блондин говорит еле слышно, слова вырываются из горла в виде обрывков, и он обхватывает дрожащими руками локти Ксена, как за последнюю опору в буре.
— Нет, ты не виноват… — шепчет Ксен, но голос его рвётся. — Чёрт с этим подарком, успокойся… это не важно, совсем…
Хьюстон прижимает Снайдера к себе судорожно, как будто может согреть его обратно к жизни своим телом. В его руках мужчина выглядит таким крохотным и хрупким, будто вот‑вот рассыплется на белый пушок. Изо рта Хьюстона рвётся бесконечная молитва, но вместо слов — лишь глухие звуки страха.
— Прости… я… я не говорил… я… тебя лю… — голос Снайдера ломается, и последняя фраза умирает в морозном воздухе, недосказанная, как не дописанное письмо.
Тело Стэна вдруг теряет ту последнюю плотность, которая держала его в мире. Оно словно наполняется ватой и мягко плывёт в ладонях Хьюстона — и те же ладони ощущают теперь то, что не должны были чувствовать.
— Нет, нет, нет… Стэн… держись… — Хьюстон сдыхает, в голосе — просьба, упрёк и мольба одновременно.
Но поздно. На белой ткани снега, словно чернильный цветок, расползается сначала маленькое, а потом всё более зияющее красное пятно. Оно растёт, поглощая свет, превращая фарфоровую вуаль в карту боли. Каждая секундa — как капля смолы, что навсегда приклеивает момент к памяти.
Он опоздал. Всего какая‑то жалкая секунда — и мир изменился: тот подарок, который не был подарен, та признанная любовь, недосказанная фраза — все теперь повисли в воздухе тяжким грузом, который никто уже не сумеет поднять.
Снег падает дальше, бесстрастный и мягкий, словно не замечая горя. А вокруг — только холод и безмолвие, которое жжёт сильнее огня.