Кто такие фейри?

Источник: «Explore Fairy Traditions» by Jeremy Harte

Перевела: Саара,
Сообщество Renard Occultisme

«Страна фейри — край опасный», — писал Дж. Р. Р. Толкин. «В ней ловушки для неосторожных и подземелья для самонадеянных» (Tolkien 1964: 11). Это сокрытая страна, притаившаяся за изнанкой привычного нам ландшафта, едва угадываемая в зыбких очертаниях, но открывающаяся целиком тем, кто рождён и вырос в старинных преданиях о фейри. Взглянуть на мир их глазами — значит ступить в иную страну: прекрасную, жестокую и, прежде всего, чуждую. Здесь нас ждут полые холмы и населённые озёра, кричащие и истекающие кровью деревья, послушные вихри и коварное золото. Мало что в тех краях является тем, чем кажется, — даже жизнь и смерть. И прежде чем отправляться туда, путешественнику не мешало бы разузнать кое-что о местных жителях.

К счастью, книг о «Добрых людях», «Благом Дворе», «Ином народе», «Джентри» или «Их Милостях» — хватает с лихвой. Люди не любят называть их «фейри» напрямую: это звучит слишком резко, слишком в лоб – а у стен, как известно, есть уши. В Горной Шотландии «поскольку считается, что они всегда, хоть и незримо, присутствуют рядом, о них в любой ситуации говорят с почтением. Как правило, всяких разговоров о них избегают; если же их упоминают вскользь, то возможного недовольства с их стороны стараются избежать, добавляя какое-нибудь умилостивительное похвальное слово» (Grahame 1812: 270–1). Сам малый народ своих взглядов на этот счет никогда не скрывал. В Южной Шотландии люди любили цитировать стих, в котором те говорили о себе:

Назовешь нас «добрым соседом» — добрым соседом будем,
Назовешь нас «фейри» — фейри и станем. ('J.H.C.' 1868: 197)

Что именно означает «стать фейри» — не уточняется. Но ясно, что ничего хорошего. Пожалуй, о них и впрямь лучше помалкивать.

Этого мнения не разделял Реджинальд Скот — кентский сквайр, который в 1584 году предпринял первое исследование этих традиций. О фейри писали и до него, но он первым задался вопросом о самой природе веры в них. Поздние фольклористы склонны к меланхоличному любованию старыми суевериями — Скот же настроен воинственно. «В детстве, — пишет он, — служанки наших матерей так… стращали нас пугалами, духами, ведьмами, урченами, эльфами, каргами, фейри, сатирами, панами, силенами, Китом-с-подсвечником, тритонами, кентаврами, карликами, гигантами, импами, прорицателями, колдунами, нимфами, подменышами, инкубами, Робином Славным Малым, спурном, ночной марой, человеком в дубе, адской повозкой, огненным драконом, паклом, Томом-с-пальчик, Хоб-гоблином, Томом-кувырком, бескостным и прочими страшилищами, что мы боимся собственной тени» (Scot 1886: 122).

Список Скота породил череду подражаний. Лучшим из них стал, пожалуй, четырёхсотсловный опус викторианского фольклориста Майкла Айслаби Денхэма — его можно найти целиком в «Словаре фейри» Кэтрин Бриггс (Denham 1892: 2.77–80; Briggs 1976: 95–6). Сама Бриггс — едва ли не главный исследователь традиций фейри на Британских островах — начала свои изыскания именно с имён. Судьба распорядилась так, что ей поручили отряд младших герл-гайдов, которым хотелось знать, что означают названия их групп: «брауни», «пикси» и прочие. К тому времени, как она во всем разобралась, у неё на руках была рукопись под названием «Обитатели страны фейри» — и за следующие два десятилетия последовали ещё четыре книги (Davidson 2000: 193; Briggs 1959b, 1967, 1976, 1978).

Труд вышел внушительный — но его успех задал шаблон, которому послушно последовали все дальнейшие издания. С тех пор хлынул поток «путеводителей», «полевых определителей» и «иллюстрированных энциклопедий» (Arrowsmith 1977; Curran 1998; Franklin 2002): всё те же удобные алфавитные списки разновидностей фейри, всё тот же дух Реджинальда Скота. Это напоминает — зачастую вполне намеренно — те великолепные «Определители птиц Британии», где одна страница отведена камышевке-барсучку, другая — тростниковой камышевке, и для каждой заботливо указаны оперение и среда обитания. Изучив подобный том, читатель без труда отличит боггарта от буггана — если, разумеется, когда-нибудь доведётся с ними столкнуться, на что рассчитывать не приходится. Фейри, может, и реальны — но не в таком прямолинейном, зоологическом смысле.

По-настоящему реальны люди, которые рассказывают о фейри истории. И именно о них рискуют забыть в горячке каталогизации и стремлении описать каждое существо  — от асраев до вулверов. Мало того: стоит внимательнее вглядеться в эти рассказы, и самые изощренные классификации начинают выглядеть подозрительно. В классическом труде 1970-х годов «Фейри» (Faeries) — по сути, работах Кэтрин Бриггс, воплощённых в жизнь фэнтезийными иллюстрациями (Froud and Lee 1978: 20–1) — есть замечательное изображение спригганов. Сопровождающий текст объясняет: это озорные духи-великаны, обитающие у дольменов и каменных курганов. Идея о пяти разновидностях корнуолльских фейри — «малый народ», спригганы, писки, букки и брауни — восходит к Роберту Ханту, который с 1830-х годов работал горным консультантом близ Сент-Айвс (Hunt 1865). Но Генри Дженнер, знавший корнуолльские традиции куда глубже и писавший в то время, пока они были ещё живы, полагал, что «маленький народ», писки и спригганы — просто три разных названия одного и того же: стандартный английский, диалект Западной Англии и остатки корнского языка говорят об одном существе (Jenner 1916). Что до брауни — они и вовсе появились оттого, что Хант неверно истолковал заговор-приговорку для пчёл (Spence 1948: 82). Целый вид фейри был создан не народом — а фольклористом.

Да и сама запись рассказа — даже слово в слово, что случалось нечасто — ещё не даёт нам ответа: что именно она значит? На кошку, произнося слово «кошка», можно указать пальцем. На брауни — нельзя. Как сказали бы лингвисты: «брауни» — это символ без референта (Williams 1991: 457). Впервые это слово употребил в 1513 году Гэвин Дуглас — для него оно было лишь одним из множества имён пугающих диких духов (Eneados, Кн. 6, ст. 18). Восемьдесят лет спустя, когда король Яков VI атаковал веру в фейри в своей «Демонологии», брауни уже превратился в домашнего духа, «выполняющего необходимые работы по дому… подобно косматому мужу(rough-man)» (Кн. 3, гл. 2). Именно этот брауни вошёл в классическую литературу, именно он вдохновил младшую ветвь герл-гайдов. Готовность помогать по хозяйству перейнялась, но не внешний облик: брауни выглядел как большой волосатый мужчина и был совершенно нагим (Spence 1948: 37).

Однако Бруни (Broonie) из сказок Дункана Уильямсона — совсем другое существо. Для Уильямсона, шотландского «путешественника», выросшего в 1930-е, Бруни — это дряхлый-предряхлый старик: одинокий бродяга с маленькой белой бородкой, которого презирают, как часто презирают стариков, — но глаза у него прекрасные, голубые, полные жизни. В одной истории над ним насмехается хозяин отеля, человек пришлый, — а вот местный лодочник, подрабатывающий там на подхвате, принимает его радушно. Монета, которую Бруни даёт лодочнику, оказывается не пенни, а золотым в пять фунтов; хозяина же и всех его постояльцев сваливает загадочная хворь, торговля рушится, и ему волей-неволей приходится учиться ладить с местными — иначе не выжить (Williamson 1985: 14–15, 97–107). Поучительная история о том, как надлежит обращаться с тихими старыми бродягами — и, стало быть, с самими «путешественниками». Но который из них настоящий — брауни или Бруни? На этот вопрос ответа нет.

Пусть настоящий лепрекон выйдет вперёд! Неужели это, правда, только лишь горы ухмыляющихся зеленых кукол у магазинов duty-free? Не только – уверяет нас Боб Карран из графства Даун — и посвящает этому небольшую книгу «Вся правда о лепреконе» (Curran 2000). Среди привычных причудливых описаний он приводит множество подлинных историй об ирландском leipreachán — существе куда более мрачном, чем улыбчивый малый с кухонных полотенец: угрюмый, скупой, готовый причинить вред незнакомцу. Впрочем, это разоблачение туристического стереотипа само давно стало стереотипом: с тех пор как Пак высмеял «мишурных фей» в книге «Пак с Холмов Пука», повелось считать, что ненастоящие фейри — слащавые и пастельные, а настоящие — грубые и суровые (Kipling 1906: 14).

Но самые ранние упоминания о существах, подобных лепрекону, вполне добродушны. В рукописи VIII века Фергус мак Лейде отправляется в подводное царство народа, именуемого luchorpán («маленькое тело»), — и это племя пигмеев встречает его с дарами. Со временем слово luchorpán переставило слоги и стало lupracán: к XIX веку близ Лимерика говорили «луракан» (luarachan), в Ольстере — «логримен» (logheryman), в графстве Корк — «клурикон» (cluricaun), а в центральных графствах укоренился «лепрекон» (Winbery 1976; Ó Giolláin 1984). Эта форма вошла в книжный фольклорный стандарт и постепенно затмила остальные. Но прежде традиции успели разветвиться весьма причудливо. Клурикон был озорным духом, привязанным к отдельным семьям: жил в их погребах и втихомолку выпивал их вино. Логримен же мог оказаться одинокой сельской фигурой, спящей, укрывшись длинными волосами. Пока всё это складывалось, традиция перекочевала в гэльскую Шотландию, где духа-карлика прозвали «луспарданом» (luspardan). Остров Лухрубан у берегов Льюиса, судя по всему, хранит ещё одну форму того же имени. Там некогда стояла «малая церквушка… в коей погребены пигмеи». Путешественники XVI века удостоверяли это, выкапывая крошечные кости; сто лет спустя их преемники были убеждены, что это кости морских птиц; а теперь и саму церковь пигмеев никто уже не может найти (Henderson and Cowan 2001: 50–4). Ещё дальше на север, на Оркнейских островах, говорят о «луридане» (luridan) — очевидно, ещё одной форме того же слова, — хотя этот дух, по описаниям, весьма похож на брауни. Кажется, любая попытка закрепить за словами «брауни» или «лепрекон» точный смысл — это попытка поймать руками воздух.

Иначе и быть не могло: хранители преданий не задавались вопросом о природе фейри самих по себе — их занимало, как те обходятся с людьми. Лишь литература, и то не ранее Шекспира, предложила нам воображать, чем занимаются фейри, когда никто за ними не наблюдает. Многие современные авторы пишут так, словно обладают исключительными знаниями об их жизни и психологии. Кэролин Уайт в своём обзоре ирландских фейри, не приступив ещё и к первой главе, сообщает нам, что фейри любят одиночество, что они существа страстные и не склонные к тонким рассуждениям (White 1976: 8–9). Для читателя современного романа всё это звучит убедительно — но предание говорит иначе. Вспомним балладу о Хайнд Этине. Он — фейри, взявший в жёны смертную женщину. Почему её щёки мокры, спрашивают дети. На то есть причина, отвечает он:

Ибо мать ваша — дочь эрла,

Знатна она и славна,

А ныне — жена Хайнд Этина,

Кто крещения не знал никогда.

(Child 1882–98: 1.360–71, no.41)

Нам не говорят, что думает он. Нам не говорят, что думает она. Нам говорят лишь: он забрал её из замка в лес — в союз с тем, кто стоит за краем человеческого мира. Остальное мы вольны домыслить сами.

В отличие от поздних фольклористов, люди, для которых фейри были живой реальностью, никогда не помышляли их классифицировать и анализировать — их истории всегда о встрече, о столкновении фейри с человеческим миром. А поскольку двух одинаковых встреч не бывает, свидетельства эти друг с другом не согласуются. Один рассказчик строго предостерегает: бегите от любых контактов с фейри, иначе будете поражены их колдовством. Другой — а порой и тот же самый, в иной час — говорит: увидите лепрекона, хватайте и держите крепче, пока не выдаст, где спрятано золото. В одной истории фейри столь малы, что прячутся под листом лопуха; в другой они достаточно велики для кулачных схваток и тайных любовных связей. То они прекрасны превыше всякого воображения, то невыносимо уродливы. Они бессмертны — но у них бывают похороны. Они не выносят огня — но приходят посидеть у очага. Они бегут от прикосновения железа — и они же искусные кузнецы. В Крейг-и-Ддинас фейри были изгнаны методистскими проповедниками, а на острове Мэн один из них с методистом крепко сдружился (Spence 1948: 292; Killip 1975: 31). Фейри Донегола требовали свою долю незаконно выгнанного виски, тогда как фейри острова Малл капли в рот не брали (Ó hEochaidh 1977: 380; Henderson & Cowan 2001: 63). Словом: о фейри в одной истории не было сказано ничего такого, чего нельзя было бы опровергнуть другой, столь же весомой историей, говорящей обратное.

Переведено для сообщества Renard Occultisme