Дилемма аптекаря

Источник: «he Transformations of Magic: Illicit Learned Magic in the Later Middle Ages and Renaissance» by Frank Klaasen

Перевела: Sorora Fascia,
Сообщество Renard Occultisme

Согласно преданию, астролог XIII века Гвидо Бонатти сжалился над бедным аптекарем, с которым имел обыкновение играть в шахматы: «Гвидо дал ему восковое изображение корабля, сказав, что если тот будет хранить его спрятанным в шкатулке в тайном месте, то разбогатеет, но если извлечет его, то вновь впадет в нищету». Со временем аптекарь действительно весьма разбогател. Однако он начал беспокоиться о состоянии своей души — не была ли эта магия дьявольской? — и потому исповедался священнику, который посоветовал ему уничтожить изображение. Злополучный аптекарь поступил так, как ему было велено, и вскоре вновь оказался в нищете. Очевидно, пересмотрев ценность своего положения, он вернулся к Бонатти с просьбой о замене. Бонатти отчитал его, заявив, что эффекты этого изображения имели не магическую, а естественную природу, проистекая из астрологических условий, которые теперь не повторятся в течение пятидесяти лет. В другой истории об использовании магии изображений, происходящей в Лондоне конца XIV века, человек по имени Тресилиан ожидал казни. После того как осужденного побоями принудили подняться на эшафот, он громко провозгласил: «Доколе на мне надето хоть что-нибудь, я не умру». Услышав это, палач велел его раздеть и «обнаружил некие изображения, нарисованные подобно небесным знакам, и нарисованную голову дьявола, а также имена множества дьяволов, написанные на пергаменте». Как только они были изъяты, Тресилиана надлежащим образом повесили обнаженным, после чего ему перерезали горло и оставили висеть до утра, дабы удостовериться в его смерти.

Большинство средневековых морализаторских рассказов о магии, включающей использование письменных знаков, равно как и большинство философских дискуссий на эту тему, предупреждают, что демонические силы скрываются прямо под поверхностью. Однако страх перед демонами вступает в противоречие с иным мощным импульсом, подогреваемым несколькими влиятельными философскими текстами, — стремлением выделить узкую область всецело естественной и легитимной магии изображений. Обеспокоенность аптекаря была вполне понятна, поскольку — если оставить в стороне философские аргументы — внешняя атрибутика магии изображений могла легко вызвать сомнения относительно того, какие именно силы приводят ее в действие. Будь он знаком с книгами, содержащими астрологическую магию изображений, он мог бы беспокоиться меньше, так как большинство ее переписчиков и коллекционеров полагали, что она относится к жанру естественных вещей (naturalia), и по крайней мере некоторые из них со всей очевидностью верили, что она может быть легитимной и не-демонической. В то же время большинство философских трактовок данного предмета отвергали астрологические изображения как недейственные или же демонические. Как иллюстрирует отчет о казни Тресилиана, даже астрологические талисманы и лигатуры (т. е. предметы, подвешиваемые на шею) порой рассматривались как дьявольские. Хотя в рассказе признается астрологическая основа ряда изображений, предполагалось, что талисманы называли по именам и изображали демонов. В сознании автора [этого отчета] не существовало четкой границы между астрологическими и демоническими изображениями.

Обеспокоенность по поводу демонического вмешательства также часто возникала применительно к текстам магии изображений, и не без оснований. Хотя описываемые в них изображения редко (если вообще когда-либо) прямо называют демонов в христианском смысле этого слова, непосвященному (и, возможно, вообще кому угодно) было бы весьма затруднительно в этом удостовериться. Имена духов или ангелов, используемые в таких текстах, могли быть представлены на транслитерированном или «ломаном» иврите, арабском, греческом или халдейском (т.е. сирийском) языках, если латинские символы использовались вообще. Тексты также могли использовать математические фигуры, такие как магический квадрат. Изображение, которое надлежало вырезать или начертить, могло быть странным или пугающим и не иметь видимой связи с более привычными знаками зодиака или планет. Что, возможно, еще более существенно, некоторые тексты предписывают использовать различные ритуальные процедуры при создании астрологических изображений — практика, которая обоснованно вызывала бы подозрения у читателя эпохи позднего Средневековья. Если источник силы изображения был сугубо естественным, зачем применять ритуальную процедуру? Для кого эти знаки, таинственные слова, ритуальные жесты, заклинания и окуривания могли бы иметь значение, если не для некоего иного разумного существа, подобного демону? Тот факт, что большинство коллекционеров текстов магии изображений (даже текстов явно некромантического толка) рассматривали свои рукописи как относящиеся к широкой категории естественных вещей (naturalia), и что некоторые из них, по-видимому, считали эти процессы всецело естественными, служил бы весьма слабым утешением.

Истории об аптекаре и Тресилиане также иллюстрируют важность изучения рукописных свидетельств для понимания интереса к магии в эпоху позднего Средневековья. Литературные источники и судебные протоколы оставляют множество неясностей и зачастую передают информацию из третьих или четвертых рук. Более того, эти источники существуют именно благодаря своему драматическому содержанию; использование магии всегда добавляло истории колорита и ощущения опасности. В случае судебных протоколов можно обоснованно сомневаться в достоверности многих обвинений в занятиях магией, которые, по-видимому, служили полезным, пусть и сфабрикованным, дополнением к стандартным обвинениям в подрывной деятельности. Они также служили занимательным развитием таких историй, как история Тресилиана. Его трусливое поведение перед тем, как подняться на эшафот, усугубляется его тщетной и довольно жалкой попыткой вернуть себе хоть каплю достоинства через дерзкие заявления о магической защите. Использование им магии не только дополнительно демонстрирует недостаток мужества, но и недвусмысленно намекает на грех отчаяния. Можно справедливо заподозрить определенный вымысел со стороны автора этого отчета.

С другой стороны, даже если отчет точен, он все равно остается проблематичным, как и большинство подобных записей. Для того чтобы подвергнуться судебному преследованию за подобного рода преступления, обычно требовалось неосмотрительное вовлечение в политические конфликты или опрометчивые публичные демонстрации. Эти источники могут поднимать интересные вопросы касательно судебной процедуры, инакомыслия и нонконформизма, однако они не дают точного представления о куда большем числе людей, которые интересовались магией, читали, осмысляли и передавали магическую литературу. Хотя изучение рукописных источников и не решит в конечном счете «дилемму аптекаря», оно может дать понимание мировоззрения тех, кто интересовался магией в позднее Средневековье, подавляющее большинство из которых никогда не представали перед судом и не были увековечены в легендах. Однако для начала нам необходимо очертить широкий интеллектуальный контекст, который формировал их представления о магии.

Мощные и влиятельные формулировки «дилеммы аптекаря» — в его случае: либо сохранить восковое изображение и остаться богатым, но в духовной опасности, либо отказаться от изображения и нести бремя нищеты — можно обнаружить в ученых дискуссиях о магии изображений. Подобные дискуссии, как правило, принимали две формы. Несколько философских трактатов прилагали усилия, чтобы выделить небольшие сегменты магической литературы как легитимные, но большинство осуждали ее; моральные и теологические осуждения, зачастую исходившие от тех же самых авторов, которые в других трудах относились к магии позитивно, утверждали, что вся магия есть зло и функционирует посредством применения демонической силы. Различия в трактовке были отчасти обусловлены стилистическими требованиями различных контекстов, в которых обсуждалась эта тема. Взятые вместе, они иллюстрируют фундаментальную амбивалентность, доминирующую в оценках магии на Латинском Западе. Поскольку главный фокус данного исследования направлен на тех, кто копировал, коллекционировал или создавал магические тексты, целесообразно определить те вопросы об ортодоксии и грехе, которые могли занимать их умы. Я начну с краткого обзора стандартных осуждений магии и тех оснований, по которым магическая практика, и в частности магия изображений, могла считаться неортодоксальной или греховной. Затем я перейду к краткому обсуждению связи магии изображений с натурфилософией.