Кто первым рассказал истории?

Источник: «Explore Fairy Traditions» by Jeremy Harte

Перевела: Саара,
Сообщество Renard Occultisme

В размышлениях о сказочном фольклоре Скотт пришёл к такому выводу: «Можно было бы написать увлекательнейшее исследование о происхождении народных сюжетов и о том, как сходные истории переходят из века в век, из страны в страну… Но если бы я взялся перечислять все примеры этого родства преданий у народов, никогда друг у друга по-настоящему ничего не перенимавших, мне пришлось бы выйти далеко за рамки задуманного» (Scott 1810: xcix). В литературе далёких стран и в мифах языческих религий — пусть в немного непривычном виде — узнавались сюжеты сказок о фейри, знакомых с детства.

Читателей небольшой книги Крокера поразило, что старые сказки их детства, оказывается, имеют и научную ценность. Один рецензент, желая доказать, что горец рассказывает истории не хуже ирландца, передал такую: на мельнице по ночам творилось что-то неладное, и одного из работников поставили сторожить. В полночь явился уириск (uirisg) — нечто вроде косматого духа. Заметив работника, он спросил, как того зовут. «Сам Я», — осторожно ответил тот. Уириск свернулся клубком у огня и заснул; работнику это соседство не понравилось, и он насыпал на духа горячей золы — так что у того занялась шерсть. Уириск выскочил из дома и заорал товарищам: «Сам сжёг меня! Сам сжёг меня!» — «Ну, — отвечали те, — сам себя сжёг — сам и остужайся» (Rose 1825: 211). Рецензент, разумеется, как добросовестный знаток классики, рассчитывал, что читатели узнают одну из древнейших историй на свете — сцену с Циклопом из гомеровской «Одиссеи», где хитроумный Одиссей называет себя «Никто». Ослепленный великан кричит: «Никто убивает меня!» — и встречает не больше сочувствия, чем незадачливый уириск («Одиссея», IX).

В сказке Апулея о Купидоне и Психее юной Психее велят отправиться в царство мертвых за мужем, но ни в коем случае не есть тамошнюю еду («Золотой осёл», VI, 9). То же самое — в балладе о Томасе Рифмаче: Королева Эльфов уносит его в дальние края и наказывает не трогать плодов на деревьях (Child 1882–98: 1.317–29, № 37). Снорри Стурлусон рассказывает, как Тор однажды остановился на ночь на ферме, зарезал и изжарил на ужин своих козлов. Когда всё было съедено, он собрал кости и взмахнул над ними молотом — кость тотчас приросла к кости, и козлы поднялись живыми. Но мальчик из той семьи надломил одну косточку, и козёл навсегда остался хромым («Гюльфагиннинг»). Похожая история случилась на одной девонширской ферме: хозяин не спал ночью, наблюдая за пикси — те притащили его корову, зарезали и устроили пир, а потом принялись играть костями, перебрасывая их между собой. Хозяин ухватил одну кость и припрятал. Когда игра закончилась, пикси вернули корову к жизни, и та поплелась в хлев, прихрамывая на ту ногу, из которой была вынута кость (Henderson 1866: 321–2).

Греческий герой Пелей добивается морской нимфы Фетиды, не выпуская её из рук, хотя та оборачивается то огнём, то ветром, то тигрицей, то змеёй (Аполлодор, «Библиотека», III, 13.5). В балладе «Там Лин» героиня Джанет точно так же добивается своего возлюбленного-фейри: она не разжимает рук, пока тот превращается в змею, льва, раскаленное железо и огонь (Child 1882–98: 1.335–8, № 39). Когда Луг, герой ирландского эпоса, завершает битву при Маг Туиред, отрубив голову Балору Дурному Глазу, ему советуют надеть её на свою голову; вместо этого он кладёт её на каменный столб — и камень раскалывается сверху донизу (Rees and Rees 1961: 37). А когда ирландская девушка покидает холм фейри, ей дарят на прощание прекрасную шаль; но она обвязывает ею дерево — и дерево раскалывается от корней до самой верхушки (Smith 1987: 113).

Повторяемость этих мотивов изучают уже много лет:своя исследовательская традиция давно сложилась и вокруг мотива оживления из костей, и вокруг уловки с именем «Сам Я» (Jackson 1961: 23, 118). В «Науке о сказках о фейри» Эдвин Сидни Хартленд предпринял попытку международного обзора запрета на еду от фейри или мёртвых — мотив, общий для историй о Психее и Томасе Рифмаче, обозначенный в системе Томпсона как С211.1 (Thompson 1955–8: 1.505). Кроме того, он старательно собирал все известные случаи подмены ребенка фейри, все истории о невестах-фейри, бросавших мужей, и все случаи, когда время странным образом протекало во время визита на холм фейри. Это было в 1891 году — пожалуй, последние годы, когда еще можно было надеяться записать всё известное о народных преданиях о духах.

Конечно, есть своё удовольствие в том, чтобы узнавать знакомые мотивы в чужом обличье. В Ирландии и Шотландии есть фейри-деревья, которые нельзя рубить ни при каких обстоятельствах — иначе маленький народец накажет (Mullin 1997: 88–90; Lenihan 2003: 115–23). Эколог Аласдер Макинтош упомянул это местное поверье, когда вёл гостей к fairy knowe — холму фейри — в Вестер-Фулисе, в Пертшире. Как принято, они на минуту остановились перед рощей и заверили фейри, что не причинят вреда. Один из гостей — оказавшийся директором Всемирного фонда дикой природы по Малайзии — отвел его в сторону и горячо поблагодарил: дома, сказал он, так делают все, но на Западе он думал, что придётся изображать рационалиста… (Laviolette and McIntosh 1997: 8). Капля фольклора — и весь мир становится ближе. Но если все рассказывают одну и ту же историю (а некоторые представления о духах кажутся почти универсальными для всего человечества), мы ничуть не приближаемся к пониманию того, откуда она взялась. Родилась ли она в одном месте, а затем распространилась по всему свету? Отражает ли она какую-то глубинную потребность человеческого ума? Или, может быть, это универсальная грань духовной реальности?

Каждое из этих трёх объяснений может быть верным для общих мотивов фольклора о феях. Иначе обстоит дело с длинными традиционными сказками. Возьмём историю «Уппити Стури» — так называют её шотландцы, хотя англичанам она известна как «Том Тит Тот», а большинству, наверное, знакома в немецком варианте — «Румпельштильцхен». В общем, это та история о девушке, которая хвастается, что умеет прясть, хотя на самом деле не умеет; работу за неё делает фейри или бес, который потребует в уплату её дитя, если она не угадает его имя (Marshall 1973). Очевидно, что никакой универсальный архетип не заставляет людей, понятия не имеющих друг о друге, придумывать «Тома Тит Тота». Это история, которая распространилась потому, что кто-то когда-то её сочинил, а другим основной сюжет понравился настолько, что они стали пересказывать его снова и снова. И то же самое верно для большей части фольклора о феях.

Но можно ли проследить эти истории до их источника? В 1825 году Томасу Крокеру рассказали прекрасную историю о фейри Ноккграфтона в графстве Типперэри. В лунные ночи они выходили танцевать в старом форте и, кружась, пели один и тот же припев: «Воскресенье, понедельник… воскресенье, понедельник… воскресенье, понедельник». Очень мило, но немного однообразно. Неподалёку жил горбун — добродушный малый, — и как-то раз он проходил мимо, когда фейри вышли танцевать и петь. Желая показать, как ему понравилось, он подхватил их песню и добавил новую ноту: «Воскресенье, понедельник, и вторник тоже!» О, как они обрадовались! В благодарность они сняли с него горб, и он отправился домой статным красавцем. История разошлась по округе, и вскоре у форта появился ещё один гость — тоже горбун, но в остальном полная противоположность первому: вздорный и сварливый по натуре. Услышав всю эту историю, он, ни минуты не раздумывая, на следующую ночь отправился к форту дожидаться фейри. Едва те завели новый припев, он ввалился прямо в их круг и заорал во весь голос: «А среда! А четверг! А что насчёт пятницы?!» Песня была безнадёжно испорчена, и фейри в ярости набросились на него. Горб, снятый ими с первого горбуна, они взяли и нахлобучили сверху на его собственный — так что к рассвету он поплелся домой вдвое более кривым, чем был (Croker 1825–8).

С девятнадцатого века в Ирландии собрали ещё множество вариантов этой истории — по некоторым подсчетам, свыше трёхсот (Ó Suilleabháin and Christiansen 1963: 101). Живая традиция сказительства сохранялась в Ирландии вплоть до середины двадцатого века, и в 1935 году на государственные средства была учреждена Фольклорная комиссия для её записи. С тех пор собрано свыше миллиона историй, и работа по их каталогизации продолжается до сих пор. В толстых переплетенных томах, занимающих целую комнату в Университетском колледже Дублина, насчитывается около восьмисот баньши и, пожалуй, чуть больше тысячи лепреконов.

Варианты истории про Ноккграфтон известны также в Шотландии и на острове Мэн, что как будто говорит о кельтском происхождении (Morrison 1908). Но та же история известна и в Германии, и в Испании, и по всей Европе (Aarne and Thompson 1961: 170). И не только в Европе: тот же сюжет рассказывали в Тибете, Китае, Японии (Ashliman 2000). Можно сидеть у очага в Корее — а это, кажется, настолько далеко от Типперэри, насколько вообще возможно, — и там будут рассказывать ту же самую историю.

Если сказка известна лишь в одном регионе мира, у нас, возможно, найдётся достаточно сведений, чтобы понять, как и когда она распространилась. Но проследить передачу этих международных народных сказок — задача, с которой не справятся никакие средства, кроме разве что архивов Ангела-Летописца. Можно потратить всю жизнь на сбор версий истории о Ноккграфтоне со всего света — и в итоге так и не узнать наверняка, была ли это корейская история, попавшая в Ирландию, или ирландская, добравшаяся до Кореи. И если происхождение историй о фейри невозможно проследить, то накопление сюжетных типов и мотивов никогда не позволит установить происхождение самих фейри.

Переведено для сообщества Renard Occultisme