Возвращение Медного залива
На мир обрушились страх и голод. По всему континенту начали подниматься чёрные столбы, и от каждого из них земля становилась мёртвой и ядовитой. В Медном их появилось два: один в индустриальной зоне, другой за мостом. Безжизненная почва медленно подбиралась к опустевшей даче мага и дриады. Казалось, само время застыло внутри её стен, осыпаясь пылью, пока хозяйка блуждала в чужих тенях.
С тех пор, как пал Руфин, она пряталась в разрушенном тронном зале. Не зная, куда идти, не находя в себе ни сил, ни желания. Мир стал для неё врагом, и всякий, кто осмеливался показаться на глаза, вызывал лишь жажду крови. Возвращаться в город было невозможно. Она оставалась там, где когда-то возвышался их общий трон.
Тьма всё чаще брала её под свой покров. Ощущения были такими, будто она выпадала из реальности, проваливалась в зыбкий сон, в которых она возвращалась в норму лишь на краткие мгновения. В руинах коридоров она находила брошенные книги, рваные дневники, выдирала из них страницы и что-то писала. Иногда, когда наступала ясность, дриада как будто выглядывала из бездны и спешила излить всё, что рвало её сердце. В эти короткие проблески она снова становилась собой, думала и чувствовала так, как раньше. И знала: нельзя терять ни секунды. Однажды ей удалось пробраться сквозь тьму в родной город. Её тёмная половина всё же оставила привилегии: пути, по которым можно было скользить туда и обратно. Дриада бежала от центра к своему дому, и за ней тянулся след сухих, ломких листьев. Она чувствовала, что вот-вот снова захлебнётся в мраке. Гнев подступал к горлу. Влетев в дом, она бросила порезанный дневник на кровать и почти сразу рухнула обратно во тьму, вернувшись в зловонные коридоры и привычное состояние ярости.
След из листьев первой заметила Gartz. Её сердце похолодело, когда она поняла, откуда они тянутся. Голова кружилась, для неё дриада была смесью света и тьмы. Но интуиция подсказывала барашке: нужно идти. В домике дриады Gartz обнаружила записку.
Случилось так, что я попала в лапы к unknown, и моё сознание расщепилось на части. Иногда я возвращаюсь к себе — на миг, на вдох — и в эти редкие окна ясности я успеваю писать. Я ещё не понимаю, как это происходит и сколько у меня остаётся таких минут, но пользуюсь каждой, чтобы оставить след.
Если ты читаешь эти строки, значит, у тебя есть шанс вытащить меня из той пучины. Не медли: спасение возможно...
ЯВРОТЕБАЛАЭТОТМИРИВАШИТУПЫЕРОЖИВЫБЕСПОМОЩНЫЕСЛИЗНИЧТОПРИСМЫКАЮТСЯКАКОЙТОНЕВЕДОМОЙХУЙНЕЯНАЙДУКАЖДОГОИПООТРЫВАЮХУИИЗАПИХНУИХВВАШИНЕМЫТЫЕРТЫИДИТЕВСЕВПИЗДУУРОДЫ
Я постараюсь оставлять вам подсказки, когда буду приходить в себя. Не теряйте свою дриаду.
У Gartz перехватило дыхание. Ком подступил к горлу, глаза заслезились. Но не медля ни секунды, она бросилась к магу Georgu и учёному Krovdo, чтобы рассказать о находке.
Шли дни. Дриада ослабевала. Голова была мутной, тело будто налилось свинцом, руки и ноги едва слушались. Она снова и снова возвращалась к капсуле, где под обсидиановой крышкой был запечатан Руфин. Её пальцы, давно изрезанные и окровавленные, царапали холодный камень, отрывали магические таблички с письменами, которые удерживали печать. Каждый символ, сорванный с поверхности, был как маленькая месть. Она нашла скол на крышке, крошечный, едва заметный, и начала ковырять его, как рану. С каждым днём попытки становились яростнее, но обсидиан оставался неприступен. Будни слились в вязкую бесконечность.
И всё яснее становилось: её слабость — это не просто усталость. Её тьма была выстроена на подстрекателе, на его голосе, на его хаосе. Руфин был не просто союзником, он был источником этой силы, гниющей и сладкой, как запретный плод. Его безумие было для неё наркотиком, не просто командой к убийствам, а топливом. Он превращал её в бурю, делал её тьму осязаемой, позволял переступить черту морали и чувствовать за это не вину, а восторг. Без него её сила гасла, как костёр без дров. Иногда она всё же выходила в города. Голод поднимался, как хищник изнутри, и тогда дриада вырывалась из коридоров, собирала несколько случайных, беспомощных душ и возвращалась к саркофагу. Пустые глаза, новые шрамы, новые тени, всё это питало её ненадолго. Потом снова, холодный обсидиан.
С каждым днём в моменты крайней усталости и отчаяния, ей всё чаще удавалось собирать себя в целое. В этих редких проблесках нормального сознания она писала, оставляла записки, изучала процесс, надеясь зафиксировать это состояние. В такие часы, глядя на свои исписанные страницы, она ловила себя на том, что скучает по своим. По дому. По магу. Иногда ей хотелось бросить писанину и просто вернуться, упасть в его объятия. Но она знала, что нельзя. В любой момент её могла захлестнуть искажённая сторона, и тогда она стала бы угрозой для всех, кого любит.
Её поиски не были напрасны. В одном из приступов ясности она зацепилась за идею: есть ритуал, обряд, который может соединить её разум обратно, но для этого нужно собрать определённые предметы. Пока она не знала какие именно. Она быстро написала очередную записку и отправилась к своим, пока было время. Ей даже удалось перекинуться парой слов с кем-то на улицах Медного Залива. Кто это был, дриада не запомнила. Всё внутри было рваным. Казалось, она расщепляется прямо на ходу. Она даже не смогла вспомнить, как и кому отдала книгу:
«Я очень долго спала. Проснулась в неизвестных шахтах ни севере. Тело ломит, будто я каждый день таскаю кирпичи. Мои ноги и руки в чьей-то БЛЯДСКОЙ крови.
Я смогла выяснить, что мой разум возможно соединить...
УТАКИХУБЛЮДКОВКАКВЫРУКИРАСТУТИЗСЛИПШИХСЯЖОПВЫПРОСРАЛИМИР...определенные предметы ...ПРОЕБАЛИНАЧАЛЬНИКАПОРТАИ...какой-то ритуал, заклинание, обряд.. ЗАБИЛИХУЙНАЕДИНСТВЕННУЮЧТОВАССВЯЗЫВАЛАУЁБКИ...помогите выйти из этой шизофрении, из этого ада ..»
А нанесла ли она кому-то увечья в тот день? Забрала ли чужие души себе? Ответов не было. Только пустота.
Какие-то отрывки памяти вспыхивали в её сознании, как искры от тлеющего костра. Ей чудилось, что Georgu проводит какой-то обряд, раскладывая по кругу вещи, те, что могли быть связаны с ней и её душой. В дыму и тени они вызывали лишь жалкого скрипуна и даже с третьей попытки не смогли довести ритуал до конца. Тогда прозвучал вывод: для окончательного результата нужен сам Suslo, ведь его душа ещё оставалась у них. Маг в отчаянии, но с крупицей надежды, схватил Gartz и, не дожидаясь Krovdo, бросился к механизму. Сделав всё, как диктовала инструкция, они снова потерпели неудачу. А в этот миг дриада, лежавшая без сил на холодной крышке обсидиановой капсулы, ощутила под собой вибрацию. Камень дрогнул, и по гладкой поверхности, словно молния, пролегла жирная трещина. Её сердце взвилось в груди, мотивация вспыхнула неистовством. Руки задвигались сами, когти скребли, кровь текла, но она не останавливалась. Руфин был так близко.
Неизвестно, сколько прошло времени. Может дни, может мгновения. Кажется, Совет Медного Залива привёл к машине уже самого её создателя, но и тогда что-то пошло не так, снова сорвалось. И именно в эту секунду трещина в саркофаге начала расширяться, а обсидиан вдруг сделался мягче, податливее. Она выламывала куски камня, крошила его зубами и когтями, пока их не осталось вовсе. Ладони и пятки были изодраны в кровь, но она не замечала боли. И вот, наконец, огромная глыба обрушилась внутрь и из мрака стало подниматься полуразложившееся тело красной панды.
Фиолетовая слизь плачущего обсидиана стекала с костей и клочков плоти, куски мяса болтались, будто готовые сорваться. Желтые глаза в темноте уставились прямо на неё. Воздух загустел, частицы собирались в его плоть, восстанавливая, сшивая, лепя заново.
Она не верила глазам. Получилось.
Вся перепачканная в крови своей и чужой, в каменной пыли и грязи, она смотрела на него зачарованно, будто получала долгожданную дозу. И когда его дыхание стало тяжёлым и рваным, когда сознание возвращалось, Руфин наконец прорезал тишину сиплым голосом: