Истории о призраках со всего мира. Глава 19. Несуществующий плач
— У-у… ууу… мама… где ты?.. Мне страшно…
Этот плач звучал так, будто доносился из глубин древнего колодца, запечатанного сотню лет назад. В нём ощущалась сырость, пробирающая до костей.
Но это был вовсе не детский плач.
В этом голосе не было ни капли тепла живого человека — лишь бесконечно повторяющиеся страх и скорбь.
Каждый звук напоминал ржавую иглу, точно вонзающуюся в самые уязвимые нервы всех четверых.
В тот миг, когда они услышали этот плач, сила правила — куда более жуткая, чем сотни взглядов в родовом храме, — опутала их, словно паутина.
Их тела всё ещё могли двигаться.
Но на них легло нечто иное — оковы «запрета».
Каждый ясно чувствовал, что стоит сделать хоть что-то, не связанное с «поиском бумажного человека для помощи» — отступить, атаковать или попытаться сбежать, — и петля под названием «правило» мгновенно затянется, полностью стирая их существование из этого мира.
— Седьмое правило… — голос Лань Цэ дрогнул. Его обычное спокойствие исчезло, уступив место тревоге человека, неспособного просчитать данные. — «В деревне нет детей. Если услышите детский плач — немедленно ищите помощи у бумажных людей». Это типичный… типичный логический парадокс-ловушка.
— И что это значит? — напрягся Мо Фэй. Он заставлял себя не слушать этот плач, но тот проникал всюду, пробирался прямо в сознание и вытаскивал наружу самые глубокие страхи — бессилие и утрату. — Нет способа выбраться?
— Всё просто. — Лань Цэ заставил себя перейти в режим анализа, хотя его мозг уже гудел от этого неестественного плача. — Вариант первый: игнорируем правило и пытаемся уйти. Судя по последствиям предыдущих нарушений правил, вероятность смерти — сто процентов. Вариант второй: подчиняемся правилу и идём искать помощи у бумажных людей. Но мы прекрасно знаем, что бумажные люди снаружи — это монстры с пира в храме. Просить помощи у них — всё равно что самому лечь в могилу. Вероятность смерти — также сто процентов. Это тупик. Какой бы выбор мы ни сделали — итог один.
— Тогда какого чёрта ждать?! Всё равно подыхать — так я хотя бы прорвусь наружу и прихвачу с собой пару тварей! — ярость Мо Фэя снова вспыхнула. Похоже, это был его единственный способ бороться со страхом.
— Заткнись, Мо Фэй! — голос Ань Му обрушился на него, как удар ледяного молота, мгновенно подавляя вспышку эмоций. — Именно в такие моменты нужно сохранять хладнокровие. Если правило оставило путь «поиска помощи», значит, оно создано не только для того, чтобы нас убить. Оно испытывает нас.
Его взгляд скользнул по каждому члену команды и остановился на Бай Юе, который стоял у стены с лицом белее бумаги.
— Бай Юй. Ты самый чувствительный. Что скажешь?
В этот момент Бай Юй переживал боль, которую невозможно было описать словами.
Для него детский плач был не просто звуком.
Он стал ключом, насильно открывшим в его сознании запечатанную дверь воспоминаний о «вине обиды».
Бесчисленные вопли погибших девушек смешались с детским плачем, вызывая в его внутреннем мире настоящий шторм.
— Хе… какой незрелый капкан. И всё же неожиданно эффективный.
Голос Хэй Яня лениво прозвучал в глубине его сознания, словно снисходительный комментарий зрителя.
— Он использует вашу хрупкую человеческую жалость к детёнышам… и ваш страх перед «правилами». Как неумелый охотник, поставивший капкан и намазавший его мёдом. Забавно то, что вы прекрасно знаете — это ловушка, но всё равно вынуждены сунуть туда ногу. Такая борьба хотя бы слегка украшает эту скучную пьесу.
Бай Юй с трудом подавил дрожь и сосредоточил всё внимание на самом плаче.
Его сознание уже вступило в странный резонанс с самой сутью этого пространства.
И потому он ясно ощущал, что в этом плаче нет души.
— Этот плач… фальшивый. — произнёс Бай Юй по ментальной связи. Его голос был слабым, но удивительно ясным. — Это не настоящий ребёнок. Скорее… запись. «Спусковой крючок правила», который бесконечно воспроизводит заранее записанный звук.
— Фальшивый? — Лань Цэ мгновенно ухватился за главное. — Ты хочешь сказать, что это приманка, созданная правилом?
— Да. — Бай Юй кивнул. Каждая мысль словно разрывала его душу на части. — Правило гласит: «ищите помощи у бумажных людей». Оно не лжёт. Но оно намеренно играет с нашим восприятием. Когда мы слышим «бумажные люди», мы сразу думаем о монстрах снаружи. Но… что если речь идёт не о них?
Его взгляд медленно переместился с двери комнаты, откуда доносился плач, на портрет мрачного старика на главной стене.
— Владелец этого дневника… тот самый «старейшина», который погубил А-Вань, а потом сам был пожран проклятием. Если он умер в этом доме, то где, по-вашему, сильнее всего остались его обида и одержимость?
В глазах Бай Юя мелькнуло понимание.
— Способ разрушить правило, скорее всего, находится не снаружи… а прямо здесь, в этом доме.
Эта смелая догадка засветилась подобно крошечному огоньку лампы, вспыхнувшему посреди абсолютной тьмы.
— Ты хочешь сказать… нужный нам «бумажный человек» находится здесь? — Ань Му мгновенно понял ход мыслей Бай Юя.
— Я не уверен. Но это наша единственная возможность выжить. — Бай Юй глубоко вдохнул и, превозмогая боль, выпрямился. — Мы должны войти. Посмотреть на источник плача.
Ань Му пристально смотрел в глаза Бай Юю. Пусть они были полны усталости, но решимость в них оставалась непоколебимой. Несколько секунд спустя он принял решение:
— Хорошо. Делаем, как ты сказал. Мо Фэй, идёшь первым, расчищаешь дорогу и следишь за обстановкой. Лань Цэ, за мной, будь готов к поддержке в любой момент. Бай Юй, ты в центре. Заходим.
Четверо снова выстроились в плотный тактический строй и шаг за шагом направились к приоткрытой двери.
Казалось, сам плач давил на их сердца невидимой тяжестью.
Пыль на полу поднималась от их шагов и в луче фонаря походила на бесчисленные души, наблюдающие из темноты.
Мо Фэй шёл впереди. Он положил руку на холодную деревянную дверь и резко толкнул её.
После протяжного скрежета дверь распахнулась.
Изнутри пахнуло смесью затхлой плесени, пыли и сладковато-гнилого запаха, напоминавшего испорченные конфеты.
Луч фонаря первым ворвался в комнату.
Похоже, это была девичья спальня.
Обстановка давно скрылась под толстым слоем пыли, и уже невозможно было различить её настоящий цвет.
И лежащая на полу тряпичная кукла.
Её живот был разорван, набивка вывалилась наружу, один стеклянный глаз исчез, а второй смотрел в потолок.
А тот жалобный плач исходил из стоящей посреди комнаты резной деревянной музыкальной шкатулки.
Фигурка, которая когда-то должна была танцевать на крышке, давно исчезла, оставив лишь пустое основание.
И теперь из внутреннего механизма снова и снова вытекала мелодия, похожая на детские рыдания.
— Как и ожидалось… спусковой крючок, — тихо произнёс Лань Цэ.
Четверо осторожно вошли в комнату.
Они быстро обшарили взглядом каждый угол в поисках «бумажного человека», о котором говорил Бай Юй.
Но кроме лежащей на полу тряпичной куклы здесь не было ничего, хоть как-то связанного с куклами или фигурками.
— Что-то не так… где бумажный человек? — Мо Фэй напряжённо оглядывался по сторонам, а ладонь, сжимавшая вибротопор, уже вспотела.
— Не спеши, — раздался голос Бай Юя.
Он даже не смотрел на очевидные предметы вокруг.
Его взгляд был прикован к покрытому пылью туалетному столику.
Перед зеркалом лежали старая шкатулка для украшений и деревянный гребень, покрытый пятнами времени.
— Лань Цэ, просканируй гребень. — сказал Бай Юй.
Лань Цэ не понял, но всё же сразу выполнил просьбу.
Слабый голубой луч скользнул по деревянному гребню, и прибор тут же выдал результат.
— Есть… слабые остаточные биологические данные. В основном… волосы. Судя по фрагментам ДНК — принадлежали девочке примерно семи-девяти лет.
Он не стал трогать музыкальную шкатулку, издававшую плач, а вместо этого поднял деревянный гребень.
В тот миг, когда он коснулся его, перед глазами вспыхнул обрывок видения.
Мрачный старик с козлиной бородкой сидел перед этим туалетным столиком и необычайно бережно расчёсывал длинные чёрные волосы девочки, чьё лицо невозможно было разглядеть.
— Он очень любил её… — тихо произнёс Бай Юй, будто разговаривая сам с собой, но одновременно объясняя остальным.
Затем он медленно подошёл к лежащей на полу тряпичной кукле.
Присев рядом, он аккуратно поднял грязную, разорванную игрушку и бережно стряхнул с неё пыль.
А потом сделал то, чего никто не ожидал.
Он взял гребень, принадлежавший той девочке, и начал медленно, прядь за прядью, «расчёсывать» несуществующие волосы этой безжизненной куклы.
Его движения были очень осторожными и неторопливыми, наполненными странной ритуальностью.
Словно перед ним был не тряпьё, а настоящий спящий ребёнок.
— Что ты делаешь? — непонимающе спросил Мо Фэй.
— Прошу помощи, — ответил Бай Юй.
Когда счёт дошёл до десяти, детский плач, эхом разносившийся по комнате, вдруг изменился.
Печальная мелодия уже не звучала так безысходно.
В ней появилась тихая умиротворённость, будто ребёнка наконец успокоили.
А затем произошло нечто ещё более жуткое.
На портрете мрачного старика, висевшем в главном зале, из глаз — нарисованных обычной тушью — внезапно потекли две струйки чёрных, как чернила, слёз.
Тяжёлый вздох, наполненный бесконечным раскаянием и скорбью, словно преодолел сотню лет и тихо прозвучал у них над ухом.
И вместе с этим вздохом рыдающая мелодия музыкальной шкатулки внезапно оборвалась.
Комнату вновь поглотила мёртвая тишина.
Но на этот раз сковывавшая их сила запрета тоже бесследно исчезла — будто незримые нити были перерезаны.
— И… это всё? — Мо Фэй недоверчиво уставился на происходящее.
— Правило гласило: «найдите бумажного человека и попросите помощи». Но этот «бумажный человек» был не физическим существом. Это был оставшийся в сердце старейшины образ его дочери… его одержимость ею. — Бай Юй медленно поднялся на ноги и аккуратно положил гребень и тряпичную куклу обратно. — Мы использовали вещи, принадлежавшие его дочери, чтобы успокоить эту привязанность. А значит — выполнили условие «просьбы о помощи». Он признал нас, и правило исчезло.
— Палач… и одновременно жалкий отец, — с мрачным видом произнёс Ань Му, глядя на портрет, с которого стекали чёрные чернильные слёзы.
В этот момент за портретом послышался звук сработавшего механизма.
Все четверо мгновенно насторожились.
Портрет начал медленно сдвигаться в сторону, открывая за собой скрытую нишу, почерневшую от копоти.
Внутри не оказалось ни золота, ни драгоценностей, ни древних манускриптов.
Только аккуратно сложенный кусок пожелтевшей мешковины.
Ань Му подошёл ближе, осторожно взял ткань и медленно развернул её.
Это была грубо нарисованная карта.
На ней был изображён рельеф задней горы Деревни Лошуй.
Линии выглядели кривыми и неровными, будто их выводили обугленным куском дерева. Но в центре карты ярко-красной краской — то ли киноварью, то ли кровью — был отчётливо отмечен вход в пещеру.
Рядом с пещерой дрожащими, полными ужаса и спешки знаками были написаны несколько слов:
«…Горный бог… ест людей… А-Вань… внутри… спасите её…»
А на другой стороне карты была обозначена тайная тропа, ведущая к задней части пещеры.
— Это жертвенная пещера! — в голосе Ань Му впервые прозвучало возбуждение. — В последние мгновения жизни хозяин дневника, движимый раскаянием и отчаянием, оставил потомкам единственную зацепку!
— С этой картой мы сможем добраться до места, где сохранилась одержимость А-Вань! — даже Лань Цэ не смог скрыть волнения.
Четверо смотрели на эту с таким трудом добытую карту и понимали, что они ещё на шаг приблизились к истине о проклятой деревне.
И пусть они были измотаны до предела, в этом царстве отчаяния вновь вспыхнул слабый огонь надежды.
— Пять минут на отдых, — оценив состояние команды, приказал Ань Му. — Восполнить воду и энергию. Проверить снаряжение. Через пять минут выдвигаемся к задней горе.
Он убрал карту и посмотрел через грязное окно комнаты в сторону конца деревни.
За густым багровым туманом смутно вырисовывалась огромная чёрная гора — мрачная и зловещая, словно древний чудовищный зверь, притаившийся во тьме в ожидании, когда добыча сама придёт к нему.