Истории о призраках со всего мира. Глава 18. Железная стена королевской власти
В тот миг, когда глаза жениха, в которых не осталось ничего, кроме бесконечной ненависти и черноты, полностью раскрылись, правила всего родового храма были насильственно переписаны.
Это уже была не та сложная, извращённая система «свадебного этикета». Теперь здесь действовала иная, куда более чистая, подавляющая и безнадёжная зона — «область мёртвого сердца».
Воздух мгновенно стал густым, как янтарь, и одновременно ледяным, как вечная мерзлота. Обиды, накопленные за сто лет одиночества и бесконечной ненависти жениха, перестали быть лишь ментальным давлением — они обрели материальную форму.
Зелёный свет фонарей и кровавый ковёр будто покрылись слоем непробиваемой туши. Все краски стремительно выцветали, оставляя лишь пугающие оттенки серого и чёрного.
Капля воды сорвалась с балки храма, но на полпути застыла, превратившись в чёрный кристалл с острыми гранями и зависнув в неподвижности. Время, казалось, утонуло в вязкой ледяной трясине.
Движения четверых, как и их мысли, стали мучительно замедленными. Им казалось, что кровь застывает в жилах, а тепло жизни вырывается из тела под натиском этой «области мёртвого сердца».
Сгусток обид и ненависти, уже начавший сливаться с проклятием жениха, издал рёв, в котором смешались мучительная боль и восторг.
Его форма становилась всё стабильнее. На пульсирующей мясной массе начали «прорастать» фрагменты разорванной кровавой ткани, напоминающей свадебное платье.
Его сила росла в геометрической прогрессии, входя в идеальный резонанс с «областью мёртвого сердца» жениха.
— Всё… мои приборы… все показатели обнулились… — голос Лань Цэ по ментальной связи был пропитан отчаянием.
Он чувствовал, будто его мозг замёрз, делая невозможными даже простейшие логические операции.
Ситуация Мо Фэя была ещё хуже.
Его боевой дух, разожжённый яростью, в этой «области мёртвого сердца» дрожал, как свеча на ветру. Сила будто вытекала из него. Рука, сжимающая вибротопор, стала тяжёлой, как гора, — поднять оружие было почти невозможно.
Бай Юй, опираясь на холодную колонну, уже не был просто бледным — его лицо приобрело пепельный оттенок.
Ненависть пробудившегося жениха и остаточная сила «вина обиды» внутри него вступили в резонанс. В его душе словно бесновались тысячи ледяных игл, безжалостно пронзающих сознание.
— Хе… область, построенная на «отчаянии»… пусть грубая, но вкус… довольно чистый. —Хэй Янь впервые заговорил серьёзно. — Сяо Бай… твой «шедевр», кажется, собирается закончить своё выступление раньше времени. Какая жалость… если бы мы не пошли туда… впрочем, неважно, не будем об этом.
Настоящая, абсолютная безнадёжность.
И в тот момент, когда все уже сочли, что выхода нет, по ментальной связи, почти замёрзшей от давления, прозвучал спокойный голос — твёрдый, как скала.
Он всё ещё стоял в авангарде. Его высокая фигура напоминала гору, которую не способен сломить ни один шторм.
В этой «области мёртвого сердца», способной заморозить всё живое, он был единственным, кто всё ещё мог стоять прямо.
На его лице больше не было ни спокойствия, ни прежнего гнева. Теперь там читалась лишь абсолютная, неоспоримая власть командира.
Он медленно поднял голову и посмотрел сквозь формирующуюся чудовищную «пару ненависти» прямо на жениха — на труп, источающий бесконечную злобу.
— В моём отряде не существует слова «безвыходность».
В тот же миг в его глазах вспыхнул свет — несовместимый с этим серо-чёрным миром, раскалённый, как лава, золотой свет!
И вместе с ним из него вырвалась воля, полностью противоположная «мёртвому сердцу» — порядок, власть и абсолютный контроль.
Это было словно пробуждение монарха.
— Развёртывание кошмара: Железная стена королевской власти!
Но на духовном уровне все присутствующие ощутили, как накатил катастрофический, сокрушительный шторм.
Вокруг Ань Му мгновенно развернулась полупрозрачная область диаметром около десяти метров, сформированная из бесчисленных серых геометрических линий.
После яростного, оглушительного боя внезапно повисшая в деревне тишина казалась ещё более жуткой. Этот резкий переход снова натянул нервы четверых до предела.
Им удалось вырваться из родового храма, но покинуть пределы Деревни Лошуй они пока не могли.
Красный туман здесь был ещё гуще, чем у входа. Видимость не превышала пяти метров. Тяжёлый запах разлагающихся трупов немного ослаб, уступив место сырому духу мокрой земли и гниющей растительности.
В деревне стояла мёртвая тишина.
Старые дома с серой черепицей и глиняными стенами торчали среди красного тумана, словно безмолвные надгробия. У каждого дома всё так же висели белые фонари с призрачным зелёным свечением, а на окнах по-прежнему красовались ярко-красные символы «двойного счастья».
Ань Му, прислонившись к стене, надрывно кашлял. С каждым приступом на губах проступали капли крови. Насильственное развёртывание кошмара только что нанесло его телу тяжёлый урон.
— Капитан, ты как? — Мо Фэй поддерживал его, и на его лице читалась тревога.
— Не сдохну, — Ань Му махнув рукой, достал из тактического рюкзака инъектор с концентрированным питательным раствором и ввёл препарат в вену. — Но «Железную стену» я пока больше использовать не смогу. Нужно как можно быстрее найти зацепки. Мы не переживём ещё одно лобовое столкновение.
— Бай Юй, определи направление.
Ань Му перевёл взгляд на такого же измученного Бай Юя.
Бай Юй закрыл глаза и внимательно вслушался в потоки «одержимости», едва различимые в воздухе. Та чаша вина почти разрушила его разум, но одновременно сделала связь с этим пространством необычайно глубокой.
Теперь он буквально «чувствовал» чистейшую скорбь и любовь А-Вань. Они тянулись из глубины деревни, подобно тонкой невидимой нити.
Он поднял руку и указал на заросшую бурьяном тропу, почти скрытую среди домов.
Четверо не стали терять времени и сразу двинулись вперёд.
Они старались ступать как можно тише, словно призраки, идущие по лезвию ножа, пробираясь через эту мёртвую деревню.
Чем дальше они заходили, тем более жуткими становились сцены вокруг.
У одного из домов на верёвке для сушки висела вовсе не одежда, а содранные человеческие кожи, с которых всё ещё стекала вязкая жидкость.
В другом дворе, возле заброшенного жернова, грудой лежали дочиста обглоданные человеческие кости.
Это место давно перестало быть деревней.
Оно превратилось в скотобойню, искажённую столетним проклятием и ненавистью.
Шедший впереди Ань Му резко поднял руку, приказывая остановиться.
Перед ними находился двор, выглядевший заметно богаче остальных.
Ворота были приоткрыты. Над входом висела табличка, но надпись на ней давно стёрлась.
— Похоже, здесь жил кто-то важный, — тихо сказал Ань Му. — Староста… или один из тех старейшин, что руководили жертвоприношением. Проверим. Быстро.
Мо Фэй осторожно толкнул ворота и первым проскользнул внутрь.
Во дворе царила та же мёртвая тишина, но здесь было заметно чище, чем снаружи.
Прямо напротив входа располагался главный зал с плотно закрытыми дверями и окнами.
Обстановка оказалась простой: стол «восьми бессмертных*», несколько тяжёлых кресел — всё покрыто толстым слоем пыли.
* 八仙桌 (bāxiānzhuō) — традиционный китайский квадратный стол, за которым обычно размещаются восемь человек, по два с каждой стороны. Название отсылает к даосским Восьми бессмертным (八仙, Bā Xiān).
На стене напротив висел портрет старика с мрачным лицом и козлиной бородкой.
Лань Цэ сразу понял, что от него требуется. Он просканировал помещение прибором и тихо сказал:
— Энергетической активности нет. Обычный портрет.
Но вскоре внимание всех привлёк деревянный ящик на столе, скрытый под слоем пыли.
Ань Му подошёл ближе, сдул пыль и открыл крышку.
Внутри лежала прошитая нитками книга в обложке из плотной жёлтой бумаги.
Текст был написан кистью — почерк уверенный, сильный. Но содержание заставляло кровь стынуть в жилах.
«Год Гуймао*, весна. Начался мор. Из десяти жителей погибло трое. Горный бог разгневан. Необходимо принести в жертву девушку, рождённую в час Инь**, лишь тогда бедствие утихнет…»
*癸卯年 (guǐ mǎo nián) — обозначение года по древнему китайскому 60-летнему циклу (干支纪年, gānzhī jìnián). Это 40-й год цикла, образованный парой из десяти «небесных стволов» и двенадцати «земных ветвей»: 癸 (guǐ; гуй) — иньская вода и 卯 (mǎo; мао) — иньское дерево. Поскольку 卯 соответствует кролику, год также называют годом Кролика, а из-за водной стихии 癸 — «водяным кроликом» или «чёрным кроликом».
** 阴时(yīn shí) — в китайской традиционной системе времени это не один конкретный час, а общее название для шести «иньских» отрезков суток (по два часа каждый): 丑 (01:00–03:00), 卯 (05:00–07:00), 巳 (09:00–11:00), 未 (13:00–15:00), 酉 (17:00–19:00) и 亥 (21:00–23:00). В народных поверьях эти часы считаются временем сгущения иньской энергии — «тёмным», неблагоприятным для человека и связанным с потусторонними силами. Однако в строгом смысле это не исконно мифологическое, а позднейшее оккультное/бытовое истолкование: изначально «иньское время» в древних текстах могло означать также осенне-зимний сезон («人在阳时则舒,在阴时则惨» — «В янское время человеку легко, в иньское — тяжко»).
«…А-Вань прекрасна лицом и чиста сердцем. Она — идеальная жертва. Её муж Линь Шэн всегда славился добродетелью. Если объяснить ему о долге перед общиной, он непременно согласится пожертвовать собой…»
«…После ритуала мор прекратился. Горный бог даровал благословение, и наша деревня сможет ещё сто лет наслаждаться покоем. Пусть Линь Шэн и затаил обиду, ради общего блага это несущественно…»
До этого места почерк оставался ровным.
Но дальше строчки внезапно стали кривыми и дрожащими, словно писавший пребывал в чудовищном ужасе.
«…Линь Шэн покончил с собой в родовом храме! Ненависть достигла небес, проклятие свершилось! Из деревни… больше невозможно выбраться!»
«…Красные и белые обряды не прекращаются ни днём, ни ночью. Жители деревни… жители один за другим превращаются в бумажных людей! Следующий… следующим буду я!»
«…Горный бог… горный бог обманул нас! Ему нужны не жертвы… ему нужно отчаяние всей деревни! Он «наблюдает» за нами! Он смеётся!»
Последние строки уже невозможно было разобрать. На странице осталась лишь засохшая тёмно-красная кровь, расплывшаяся жутким пятном.
— Так я и думал. — Ань Му закрыл дневник, и его взгляд стал ледяным. — Горный бог с самого начала был кукловодом за кулисами. Мор, жертвоприношения, проклятие… всё это было лишь спектаклем, который он устроил ради собственного удовольствия.
— Здесь ещё сказано, что до А-Вань были и другие жертвы. — Лань Цэ указал на одну из страниц. — Значит, подобные жертвоприношения были «традицией» этой деревни. Похоже, тот сгусток обиды и ненависти вобрал в себя души всех принесённых в жертву девушек за сотни лет.
И именно в этот момент из-за их спин донёсся едва различимый, слабый детский плач.
Это был голос маленькой девочки — полный страха и беспомощности. И звучал он так, будто ребёнок стоял совсем рядом.
Все четверо мгновенно оцепенели.
Почти одновременно они вспомнили седьмое правило на каменной стеле:
«В деревне нет детей. Если услышите детский плач — немедленно ищите помощи у бумажных людей».
Плач доносился, похоже, из соседней комнаты.
Узкая чёрная щель напоминала вход в преисподнюю и источала зловещую ауру.
Проигнорировать правило и немедленно уйти из этого проклятого места?
Или… следовать правилам и «искать помощи у бумажных людей»?
Оба варианта, казалось, вели лишь к смерти.
Четверо стояли неподвижно, не решаясь даже пошевелиться.
А жалобный детский плач, будто бесконечное проклятие, медленно разносился по мёртвому дому.