Полуночная сова. Глава 82. Злой умысел
— …И это вся твоя тёмная история. — Цянь Ай взял термос, переданный Куан Цзиньсинем, и залпом выпил из него тёплый чай, успокоив пересохшее от долгого рассказа горло, и вернул его обратно, добавив, — В следующий раз можно положить немного ягод годжи.
— Я правда столкнул Сяо Куана вниз?
— Нет, ты вместе со мной покончил с собой. — поправил Куан Цзиньсинь, убирая термос в рюкзак.
Недоверие на лице Чи Инсюэ усилилось. Через мгновение он вздохнул и кивнул:
— Не думай, что отвертишься, просто сказав, что ничего не помнишь. — Цянь Ай считал своим долгом ему напомнить. — Сейчас вы с Яньваном всё равно, что используете один аккаунт. Он убил — у тебя тоже имя красное.
Все эти тонкости про раздвоение личности Цянь Ай не понимал. Он придерживался одного принципа: человек должен отвечать за свои поступки. По крайней мере, он должен дать Чи Инсюэ знать, что делал другой он. Если тот вступит в команду совсем без угрызений совести, Куан Цзиньсинь, с его мягким характером, может и стерпеть, а вот ему, Цянь Аю, такое будет не по нраву.
— Я приношу извинения за Яньвана. — Чи Инсюэ посмотрел на Куан Цзиньсиня, отбросив легкомыслие.
Но Куан Цзиньсинь мыслил иначе. Почему-то он легко разделял Яньвана и Чи Инсюэ, будто это были два разных человека:
Чи Инсюэ решил, что это сказано с обидой, но, присмотревшись, не увидел в глазах Куан Цзиньсиня ни злости, ни обиды. Напротив, в них читалось нескрываемое любопытство.
Которое не угасала всю дорогу.
Редкое дело — у Чи Инсюэ тоже стало интересно:
Вопросов у Куан Цзиньсиня было много. Раз речь зашла о колесе обозрения, он начал с него:
— Ты знаешь, почему Яньван прыгнул со мной?
Чи Инсюэ замедлился. Что-то мелькнуло в его глазах — слишком быстро, чтобы разглядеть.
— Не знаю, — он усмехнулся, будто оправдываясь. — Характер у Яньвана непредсказуем. Никто не знает, что у него в голове.
— Даже ты? — удивился Цянь Ай.
— Я знаю только, что стоит ему появиться — и даже самая сплочённая команда развалится.
— Конечно! Кто такого возьмёт? — Цянь Ай почувствовал удовлетворение от того, что нашёл единомышленника. Но, вспомнив, что объект его насмешек и есть этот единомышленник, и этот единомышленник ещё и соглашается, его радость смешалась с неловкостью.
— Ты… ненавидишь Яньвана? — тихо спросил Куан Цзиньсинь, всё время боясь, что, если говорить громче, Яньван услышит.
Чи Инсюэ молча смотрел на него некоторое время, затем внезапно поднял руку, мягко коснулся его щеки, большим пальцем обвёл его бровь и пробормотал:
— Если бы тебе всегда приходилось бороться за право на существование с другим человеком, разве ты бы его любил?
Куан Цзиньсинь замер. Не двигался, даже дышать забыл.
Ему вдруг почудилось, что Чи Инсюэ смотрит не на него, а на отражение другого Чи Инсюэ в его глазах.
— Ты что творишь! — Цянь Ай оттолкнул руку Чи Инсюэ и притянул Куан Цзиньсиня к себе, с перекошенным от злости лицом. — Делом занимайся, а не руки распускай!
Чи Инсюэ посмотрел на свою мгновенно покрасневшую руку, взгляд его вдруг стал отрешённым, словно лишившись части души.
— Чёрт, я же всего лишь легонько шлёпнул тебя, не переигрывай… — внезапно наступившая тишина заставила Цянь Ая почувствовать, как по коже побежали мурашки.
Чи Инсюэ вдруг открыл список участников и, склонив голову, смотрел несколько секунд.
Затем медленно поднял глаза, скользнул взглядом мимо него и остановился на лице Куан Цзиньсиня.
— Куан… Цзиньсинь? — Его голос прозвучал тихо, с лёгкой вопросительной ноткой.
Цянь Ай сглотнул и вместе с Куан Цзиньсинем отшатнулся назад:
— Продолжишь в том же духе - вышвырнем без разговоров!
Чи Инсюэ усмехнулся. В глазах сверкнул озорной огонёк, будто он придумал шалость.
— Сяо Сицзинь. — весело объявил он, не спрашивая согласия.
* 小四金 (xiǎo sì jīn) — новое прозвище Куан Цзиньсиня. Оно обыгрывает иероглифы его имени: фамилия Куан (邝), а личное имя содержит 金 (jīn — «золото») и 鑫 (xīn — иероглиф, составленный из трёх иероглифов 金, то есть «три золота»). Вместе получается четыре «золота», отсюда и шутливое прозвище «Сяо Сыцзинь».
Куан Цзиньсинь уставился на него. Новое прозвище волновало его меньше, чем изменения в Чи Инсюэ. Тот казался другим.
— Ты... Яньван? — осторожно спросил он.
В тот же миг улыбка застыла в глазах Чи Инсюэ.
А затем в них вспыхнула смесь эмоций — радость, злость, недоумение, понимание, — перемешавшихся в причудливый узор.
— Убирайся! — внезапно закричал Чи Инсюэ.
Никто не мог сказать, кому предназначался этот крик — им, или другому «я».
Так или иначе, Цянь Ай подхватил Куан Цзиньсиня и молниеносно рванул в угол комнаты. Будь щель в стене достаточно широкой, он бы и туда втиснулся.
— Да ё-моё, он что, превращается?! — В этот момент Цянь Ай вдруг затосковал по злым духам. Те хотя бы действовали предсказуемо, да и огоньки их освещали темноту!
Чи Инсюэ резко поднялся, как загнанный зверь, озираясь по сторонам. Движения его выглядели тревожными, но в глубине глаз читалась мрачная злоба.
— Шкаф. — его голос был ужасающе низким, словно он изо всех сил боролся с чем-то внутри. — Есть здесь шкаф?!
— Наверху, в спальне! — Даже попроси он сейчас золотые слитки, Цянь Ай бы и те выплавил.
Вскоре сверху донёсся беспорядочный шум, а затем грохот захлопывающейся дверцы шкафа.
Цянь Ай прижал Куан Цзиньсиня к груди и долго не отпускал.
Куан Цзиньсинь, изо всех сил запрокинув голову, спросил:
— Ты хочешь защитить меня или сам боишься и нужно что-то обнимать, чтобы успокоиться?
Смущённо отпустив товарища, Цянь Ай пропустил вопрос и сразу выпалил запрет:
— Отныне не приближайся к Чи Инсюэ ближе чем на метр!
Куан Цзиньсинь знал, что Цянь Ай беспокоится, но всё же было неловко:
— Тем более не нужно. — не задумываясь, ответил Цянь Ай. — Тогда пусть противники подходят к нему — гарантирую, придёт один, один и испугается до смерти, придёт двое — оба сойдут с ума.
Куан Цзиньсинь представил эту картину и рассмеялся:
— Если бы Яньван знал, что ты так о нём думаешь, он бы точно разозлился.
Цянь Ай переварил его чёткое разделение «Чи Инсюэ» и «Яньвана», и спросил:
— Нет. — сказал Куан Цзиньсинь, затем снова подумал и всё равно покачал головой. — Он не обращает на такое внимания.
Со стороны лестницы донеслись шаги.
Цянь Ай встал перед Куан Цзиньсинем, готовый ко всему.
Чи Инсюэ медленно спускался вниз. Выглядел он не очень хорошо, губы были бледными, но в целом он уже успокоился. Увидев их настороженные лица, он виновато улыбнулся, полуизвиняясь-полуобъясняя:
— Я слишком плохо о нём отозвался. Он рассердился.
— Он нас слышит?! — Цянь Ай забыл про испуг. Любопытство вновь взяло верх.
— А запоминает? — спросил Куан Цзиньсинь.
Чи Инсюэ внимательно посмотрел на него, будто угадав ход мыслей:
— Да. Но когда контроль у него — я ничего не слышу, не вижу и не помню.
То, что его мысли прочитали, не смутило Куан Цзиньсиня. Он очень серьёзно спросил:
— Но именно ты — основная личность.
— Именно потому, что основная личность слаба, избегает боли и страданий, и рождается вторая. — в глазах Чи Инсюэ мелькнул холод. — Основная — самая бесполезная.
— Грибной суп готов! — радостно объявила Корина с таким же, как вчера, котлом в руках.
Цянь Ай оттащил Куан Цзиньсиня ещё дальше. От одного запаха ему уже чудилось, будто маленькие человечки танцуют в белом пару, поднимающемся из котла.
Чи Инсюэ, наслышанный о «подвигах» супа, не собирался рисковать. Помогая Корине поставить суп, он предложил:
— Мы сами справимся, иди занимайся своими делами.
Чи Инсюэ было всё равно. Увидев её упорство, он не стал её переубеждать.
Разлив суп, Корина вернулась на кухню.
Аромат, наполнивший гостиную, стал для Цянь Ая настоящим испытанием. Но он был готов: в кармане ждала крошечная стеклянная бутылочка с изумрудно-прозрачной жидкостью.
Чудодейственное средство для бодрости — мятное масло*.
* 风油精 (fēngyóujīng) — популярное в Китае летучее эфирное средство на основе ментола, камфоры, эвкалиптового масла и других компонентов. Применяется при головной боли, укачивании, укусах насекомых, заложенности носа, а также для бодрости и снятия ощущения духоты. Несмотря на название, не является «мятным маслом» в прямом смысле, хотя обладает резким охлаждающим эффектом.
С зелёной бутылочкой в руках, цвет, аромат и вкус не имеют значения. Понюхал — и яд изгоняется, и дух бодрится.
Пока товарищ Цянь наслаждался ароматом мятного масла, Куан Цзиньсинь заметил пятна крови на манжете Чи Инсюэ.
Когда тот бежал наверх, их ещё не было.
— Как ты его остановил? — Куан Цзиньсинь был уверен, что перед ним всё ещё Чи Инсюэ. Естественно, Яньван, появившийся лишь на мгновение, снова был изгнан.
Тот поморщился от запаха масла, затем задумался.
— Он боится шкафа? — уточнил Куан Цзиньсинь.
— Нет. — Чи Инсюэ усмехнулся. — Темноты.
— Темноты? — Куан Цзиньсинь не ожидал такого ответа. — Как ребёнок.
— Капризный ребёнок. — поправил Чи Инсюэ, будто уставший родитель. — Тебе бы не понравилось.
Куан Цзиньсинь замолчал, уставившись на его рукав.
Чи Инсюэ проследил за его взглядом и увидел там красное пятно.
Помолчав некоторое время, он закатал рукав. На внутренней стороне предплечья зияла свежая рваная рана, будто нанесённая гвоздём или другим не очень острым предметом.
— Темнота — для него, боль — для меня. — Чи Инсюэ взглянул на него, его губы тронула легкая улыбка. — Вот мой способ.
У Куан Цзиньсиня больше не было вопросов, и он спокойно вернулся на своё место в углу.
Цянь Ай, нюхая мятное масло и слушая их загадочные разговоры, с трудом сохранял самообладание.
Чи Инсюэ сидел за столом, охраняя кастрюлю с ядовитыми грибами, подперев щёку рукой, и смотрел в окно на луну.
Именно такую картину застали Сюй Ван и У Шэн, вернувшись.
Трое товарищей услышав шум, посмотрели на дверь. Куан Цзиньсинь первым поднялся и, словно щенок, бросился к ним. Глаза его сияли, полные ожидания:
— Капитан, брат Шэн, что-нибудь нашли?
— Куча всего, — сияя, Сюй Ван достал из-за пазухи пучок голубых цветов.
В пучке сплетались семь-восемь тонких стеблей, каждый из которых увенчивался россыпью нежно-голубых цветов. Одни лепестки уже раскрылись, другие же ещё таились в плотных бутонах. Стебли, словно единое целое, тянулись из общего корня, но вместо земли этот комок держался на крошечном кусочке коры, словно привязанный к нему.
У Шэн позвал Корину с кухни, и все вместе сели в круг.
— Именно эти цветы потушили огонь и спасли тебя — сказал Сюй Ван Корине.
Корина смотрела на пучок цветов, всё ещё в недоумении:
— Где растут эти цветы? Я совершенно не помню, чтобы когда-либо видела их.
— Ты и не видела. — сказал Сюй Ван. — Они растут на дереве на маленькой площади.
— Да, очень высоко на стволе, прикрытые листьями и ветками. Мы тоже долго искали.
— Он искал, стоя у меня на плечах. — неожиданно вставил У Шэн, до этого молчавший.
Сюй Ван проигнорировал его, но воспользовался подсказкой:
— Это эпифитные цветы*. Растут на камнях или деревьях без почвы, питаются росой и дождём.
* 附生花 (fùshēnghuā) — растения, произрастающие на других растениях (обычно деревьях), но не паразитирующие на них; они получают влагу и питательные вещества из воздуха, дождя и скапливающегося органического мусора.
У Шэн настойчиво напомнил о себе:
— Когда мы попытались сорвать его, дерево атаковало нас ветвями.
Корина испуганно посмотрела на него:
— Угу, будто ожив, начало хлестать нас ветвями. — сказал У Шэн.
Корина была и испугана, и поражена:
— Но это дерево стоит на площади с моего рождения, и никогда... — голос Корины дрожал.
— Когда мы упали, цветок сам упал к нам. — продолжил Сюй Ван. — Думаю, он хотел, чтобы мы принесли его тебе.
Сюй Ван с У Шэном разочарованно переглянулись. Они надеялись, что цветок запустит новый сюжет, но явно переоценили возможности NPC.
Пока Цянь Ай и Куан Цзиньсинь всё ещё переваривали информацию о «цветке-паразите» и «дереве-убийце», Чи Инсюэ поинтересовался:
Сюй Ван не стал торопиться с ответом.
Чи Инсюэ терпеливо ждал. В его глазах светилась лишь одна эмоция — сосредоточенность, словно в этот момент в его мире существовали только нить расследования и задание.
Сюй Ван считал, что в людях разбирается неплохо, и действительно, у Чи Инсюэ не было заметно ни злого умысла, ни каких-либо других скрытых мотивов.
— Ещё два момента. — заговорил Сюй Ван, делясь полученной информацией со всеми товарищами по команде. — Мы нашли Йорка...
Троица внимательно слушала, а Корина даже резко подняла голову.
— Йорк сказал, что ты ему тоже нравишься, но Эми рассказала ему, что ты его не любишь.
— Как это возможно? Я же просила Эми помочь мне признаться... — Корина вдруг резко закрыла рот рукой, будто что-то осознала, и её глаза недоверчиво покраснели.
— Да, Эми не только не передала твоё признание, но и сказала Йорку, что ты ему отказала. — продолжил Сюй Ван. — И именно в ту ночь, когда Эми солгала Йорку, на неё напали лепестки...
Корина посмотрела на пучок цветов.
— Именно они, — вздохнул Сюй Ван. — Я не знаю, мужского они пола, женского или вообще бесполые, но очевидно, что они тебя любят. После нападения на Эми они улетели и в итоге осели на крыше твоего дома.
— И, к несчастью, Эми тайно последовала за ними, поэтому она и решила, что ты владеешь магией, и что ты ведьма.
Корина вдруг задрожала. Она обняла себя и лишь спустя долгое время дрожь понемногу утихла.
Сюй Ван понял, что девушка догадалась:
— Это Эми донесла на тебя деревенским.
Обладать магией или быть как-либо с ней связанным в эту эпоху было смертным грехом, вызывающим страх у всех невежественных людей.
— Йорк обо всём этом знал? — Несмотря на отсутствие Чи Инсюэ накануне, он с поразительной скоростью включился в развитие событий. Его реакция была мгновенной, а логика – безупречно четкой, что стало для Сюй Вана полной неожиданностью.
— Йорк не знал, но один деревенский священник был в курсе. — ответил Сюй Ван. — Это и есть второй момент, о котором я хотел рассказать. После того как Эми донесла на Корину, она пошла к священнику на исповедь и рассказала ему всё.
— Если Эми считала, что донос на ведьму — это правильно, зачем же ей было исповедоваться?
— Потому что она обманула Йорка. — усомнился Цянь Ай, не слушал ли Куан Цзиньсинь первую половину разговора вполуха.
— Священник сказал, что её страх пророс на почве зависти, а в её доносе, помимо страха, был и личный интерес. Она осознавала свой грех.
У Шэн молчал — эта сфера не относилась к его области знаний.
Чи Инсюэ фыркнул, а затем разразился смехом. Это был первый раз с момента его вступления в команду, когда он смеялся так свободно, без всяких ограничений. Его губы растянулись в широкой, неудержимой улыбке, а прищуренные глаза будто светились изнутри.
Закончив смеяться, он посмотрел на них взглядом того, кто наблюдал за группой наивных, несмышлёных детей:
— Злодеи никогда не раскаиваются в своих злодеяниях. Они молятся, изливают душу лишь для того, чтобы со спокойной совестью продолжать творить зло.