Бог Творения [Бесконечность]. Глава 47. Деревня Цзюаньлоу 12
Если бы не неподходящая обстановка, А-Мань, пожалуй, похлопал бы ему.
А те несколько мужчин, которых Ян Чжаолинь так откровенно обозвал, пришли в ярость.
Но резни в итоге не произошло, потому что Ян Хаохао и другие привели старосту.
Спешно прибывший староста остановил назревавший конфликт:
— Мы все из одной деревни, видимся каждый день, и, если порыться в родословных, мы все — одна семья, связанная кровью. К чему эти распри?
Он уговаривал то одних, то других. А-Мань не поддерживал его, но, когда те ослабили хватку и, повернувшись, стали расходиться, он опустил серп.
Даже при том, что староста уладил конфликт, А-Мань не стал с ним церемониться. Он смотрел на стоявшего перед ним Ян Цяньфаня и его пронзительные и холодные, будто отточенный клинок, глаза сверкали ледяным блеском.
Ян Цяньфань под его взглядом замешкался, затем прошёл мимо него и со вздохом сказал шаманке с А-Гуань:
— Не принимайте близко к сердцу, они просто отчаялись.
А-Гуань поджала губы, обняла свой живот и прижалась к шаманке. Та молчала, и просто смотрела на Ян Цяньфаня, да так, словно смотрела в саму душу.
Могла ли она разглядеть истину — ответ, в общем-то, уже был ясен.
Если бы могла, разве была бы она так удивлена минуту назад?
Ян Цяньфаня не смутило их молчание, и он продолжил:
— Если они снова придут к вам с претензиями, обращайтесь ко мне.
И тихо добавил:
— Я потом ещё поговорю с ними, не волнуйтесь.
Всё-таки не он привёл толпу, и именно он разрешил только что кризис, поэтому А-Гуань с шаманкой не стали грубить ему.
А-Гуань, прикрывая живот, была бледна, словно хрупкий одуванчик, готовый развеяться на ветру:
Она с усилием выдавила улыбку:
Ян Цяньфань взмахнул рукой, затем обратился к Ян Хаохао и другим, наблюдавшим за происходящим:
— Уже ночь, возвращайтесь домой. Ночью темно, так что смотрите под ноги.
Он ушёл, но А-Мань и остальные остались.
А-Мань смотрел на удалявшегося Ян Цяньфаня. Ян Чжаолинь ловко приземлился рядом с ним и, глядя на шаманку, уводящую А-Гуань в дом, прошептал:
Это было утверждение, а не вопрос.
К ним подошли Ян Хаохао с Ян Баем, и Ян Вэнем, которые и позвали старосту.
Ян Хаохао как раз услышала его слова и не удержалась от вопроса:
— Почему ты ему не веришь? Если бы он был с ними, он мог бы просто проигнорировать нас или сказать, что мы зашли слишком далеко с шутками… По сравнению с ними, мы и вправду дети.
А-Мань взглянул на неё, явно не собираясь ничего объяснять, и направился в дом, следуя за шаманкой и А-Гуань.
— Потому что им приходиться играть в «хорошего и плохого полицейского».
— Задумывалась ли ты, что будет дальше, если они убьют А-Гуань или даже шаманку, а беда не прекратится, и мясо снова кончится?
Уже совершив убийство ради выживания, они не побоятся сделать это во второй, и в третий раз.
Но А-Гуань или даже шаманку они ещё могут убить под предлогом «уничтожения нечисти», тем более что большая часть деревни уже настроена против них.
Но что насчёт девушек из других семей?
Найдутся и несогласные, и тогда им понадобится играть в «хорошего и плохого полицейского». И «плохой полицейский», вероятно, будет следить за всеми.
Кто захочет сбежать… с тем не станут церемониться.
Ян Вэнь неспешно вздохнул и тихо продекламировал: —
Мясо нежнее лепестка лотоса — варят ароматное,
Груди, что пельменями стали, — спешат отведать голодные рты.
Сперва — две руки на крюк повесят,
Потом — бёдра тонко нарежут на суп.
Не дают умереть, чтоб мясо свежим оставалось,
Кусок за куском — в чрево голодное.
Мужская плоть — вонючая, её есть нельзя,
А женская — жирная, упругая, не пропитана потом.
За три дня от тела — душа лишь осталась,
Где в вечерних сумерках мужа искать?
Лучше родиться женщиной-овощем —
Чтоб муж мой дожил до старости.
Скольких людей накормит моя утроба?
Но, слава небу, вороны не склевали меня заранее…①
Закончив, он поднял голову и с чувством воскликнул: —
Рушится гора Тайшань! Обратилась в пыль Хуанхэ!
Сын Неба* мудр, праведники пожирают людей! ②
* 天子(tiānzǐ) — это один из самых важных и символически насыщенных титулов императора Китая. Он восходит к эпохе Западной Чжоу (ок. XI–VIII вв. до н.э.) и лежит в основе концепции Мандата Неба (天命, Tiānmìng).
— Первое, что он прочитал, — это «Песня о человеке-овоще» (《菜人歌》), примерно описывающая, как съели женщину, разделив на блюда. Вторая фраза — из «Песни о людоедстве» (《人啖人歌》), означает, что даже Сын Неба и праведники вынуждены выживать, поедая человечину. Есть и другая трактовка — насмешка над теми, кто поедает людей под благовидными предлогами, ставя себя выше других. ③
Объяснив Ян Баю, она нахмурилась и взглянула на Ян Вэня.
Тот заметил её неуверенный и подозрительный взгляд и улыбнулся:
— Сестрица Хаохао тоже находит это странным?
Они не должны были знать таких вещей. Не то чтобы они не учились, просто старшие в деревне, учившие их грамоте, обладали ограниченными знаниями. Этому их просто не учили и не могли научить.
Но для Ян Хаохао то, что говорил Ян Вэнь, и то, что она объясняла Ян Баю, было чем-то совершенно естественным.
Ян Хаохао вспомнила свою сестру.
Их отношения были довольно щекотливыми. Она не любила свою сестру, даже более того, винила её. А её сестра была замкнутой, всегда запиралась в своей комнате… Но почему её сестра была замкнутой? И почему она винила её?
Ян Хаохао в полузабытьи последовала за ними в дом.
Шаманка принесла каждому по стулу и торжественно поблагодарила их.
Некоторые ответили, что не стоит, но А-Гуань тоже принялась благодарить их:
— На этот раз мы вам действительно благодарны… С ребёнком ничего не должно случиться.
Она с тревогой прикрыла живот руками:
А-Гуань не договорила, но по её виду было ясно, насколько она обеспокоена.
Ян Чжаолинь взглянул на выпирающий живот А-Гуань с видом знатока:
Но он тоже не договорил. Не потому, что не хотел, а потому, что А-Мань проворно заткнул ему рот рукой.
Он повернулся к А-Маню. Тот убрал руку, даже не взглянув на него, и спросил шаманку с А-Гуань:
— Об этом нельзя говорить, да?
Шаманка с А-Гуань долго молчали, и в итоге шаманка вздохнула:
— Я расскажу вам одну историю.
Она сказала, что расскажет историю, но некоторое время не знала, с чего начать, поэтому после паузы сначала задала вопрос:
— Вы знаете, почему в деревне почитают Бога-Барана?
А-Мань с остальными покачали головами, и шаманка тихо заговорила:
— Много лет назад тоже был голод, и повсюду. В те времена людей выставляли на продажу как товар. Предок нашей деревни хотел вернуться на родину, но у него не было денег на дорогу. Тогда его жена сказала ему, что готова стать «овощным человеком», чтобы выручить немного денег ему на дорогу. Но с одним условием: когда он вернётся на родину, он должен почитать её как божество. Поскольку дело это было постыдным, его жена велела ему всем говорить, что он почитает Бога-Барана, а ещё — жениться снова, и обзаведётся потомством.
А-Мань слегка приподнял бровь, его взгляд был изучающим, а тон — ровным:
— В этой истории есть логическая неувязка. Раз его жена сказала никому не рассказывать, откуда знаете вы?
Шаманка не ответила на вопрос, а продолжила:
— Позже у того мужчины родились три сына и две дочери. Эти пятеро детей создали свои семьи, маленькие семьи со временем стали большими, и так появилась нынешняя деревня Цзюаньлоу.
Поэтому, когда Ян Цяньфань говорил, что все — одна семья, он не ошибался.
— Прошли сотни лет. Плоть и кровь потомков, и сила веры взращивали Бога-Барана, а Бог-Баран вскармливал людей. И теперь пришло время нам отблагодарить Бога-Барана.
— Я говорила об этом со старостой и несколькими старейшинами деревни, когда А-Гуань с А Юном поженились. Они все согласились. Ещё я говорила, что, если они согласятся, в деревню придёт великая беда, но после беды наступит затишье.
И даже несметные богатства и власть… всё возможно.
Просто из-за специфики дела нельзя было заранее обещать какие-либо выгоды.
Они говорили, что раз уж Бог-Баран защищал деревню сотни лет, то они должны сделать всё возможное, чтобы помочь ему.
Они говорили, что раз уж Бог-Баран защитил их от стольких бед, то что им стоит пережить одну беду ради него.
Все эти дни А-Гуань слышала столько клеветы и обвинений, а та сцена ранее не могла не охладить её сердце, поэтому она тихо вздохнула:
— Человеческое сердце — потёмки.
А-Мань сидел на стуле, скрестив руки на груди, его взгляд был холоден. Он думал, что впереди, пожалуй, их ждёт, что похуже.
Он не верил, что те люди так просто отступят.
— Какие у вас планы на будущее?
Видя их реакцию, А-Мань криво усмехнулся — эта гримаса была настолько безжизненной, что смехом её назвать было трудно, особенно в сочетании с его глубокими, холодными и пронзительными глазами. От него буквально веяло безмолвным предупреждением «не приближаться»:
— Неужели вы думаете, что они после этого успокоятся?
— Мы смогли защитить вас один раз, потому что нам просто посчастливилось оказаться рядом. Но это не значит, что так будет каждый раз. Что, если однажды мы не успеем, и случится беда? Что тогда?
Был ли Бог-Баран жив или нет, его не волновало; какие странные сделки заключали предки с той его причудливой женой — тоже не его дело. Но стоять и смотреть, как живые люди гибнут у него на глазах, да ещё и быть стёртыми с лица земли таким образом… Этого он допустить не мог.
А-Гуань с шаманкой искренне считали, что те люди нк способны на что-то серьёзное:
— Староста же сказал, что поговорит с ними. А-Пин вырос вместе с мной и А-Юном. В конце концов, они просто пошумели, и всё. Когда ребёнок родится, всё наладится.
— К тому же, А-Юн скоро вернётся домой.
— А-Мань, тебе лучше больше не приходить сюда.
В её глазах мелькнула тень беспокойства:
— Если ты будешь и дальше помогать нам, боюсь, как бы они не затаили на тебя злобу… Если потом они начнут строить тебе козни… А-Ин ещё совсем маленькая.
Прежде чем А-Мань успел что-то сказать, А-Ин заявила:
Она гордо выпятила свою хрупкую грудь, на лице — во многом похожем на лицо А-Маня, хотя и с более мягкими чертами — читалась непоколебимая решимость, а глаза сияли:
— А-Ин, когда вырастет, станет героем и никого не будет бояться! А-Ин вместе с братом будет защищать вас!
А-Гуань рассмеялась, её взгляд смягчился:
— Спасибо, А-Ин. Хорошая ты наша.
А-Мань понимал, что шаманка с А-Гуань были слишком добрыми. Настолько добрыми, что они не могли поверить, будто их односельчане, с которыми они росли, способны на столь дурные поступки. Поэтому он не стал настаивать.
Они не стали засиживаться и вскоре собрались уходить.
По дороге домой Ян Вэнь спросил А-Маня:
— Почему ты тогда не стал дальше расспрашивать?
А-Мань бросил на него взгляд, но не удостоил его ответом. А вот Ян Хаохао, подумав, сказала:
— Бабушка, похоже, не хотела отвечать, так что дальнейшие расспросы были бессмысленны. Но… это и вправду очень странно.
Такое ощущение, будто… происходит куча странных вещей.
Когда А-Мань с А-Ин вернулись домой, ни отец, ни мать не сказали им ни слова упрёка, да и вообще не затронули эту тему.
А-Мань смотрел, как мать, склонив голову, перебирает рис, а отец молча сидит на стуле, куря трубку с табаком из высушенных трав и древесины.
От них обоих исходила какая-то странная аура, словно они были NPC с запрограммированным поведением — неестественные и несколько заторможенные.
Каждый раз, когда А-Мань заглядывал им в глаза, он чувствовал, как лёгкий холодок пробегал по коже.
Но сегодня, в этот самый момент, в его голове внезапно мелькнула мысль, что они похожи на высокотехнологичных андроидов с искусственным интеллектом.
А-Мань даже не удостоил их лишний раз взглядом, а просто взял А-Ин за руку и повёл в комнату. Немного помедлив, он всё же сказал ей:
— А-Ин, хочешь сегодня поспать со старшим братом?
К А-Ин он относился куда лучше, чем к другим, не было и тени того безразличного пренебрежения, с которым он обычно общался.
Она радостно обхватила руку А-Маня:
— Братец А-Мань боится, что со мной что-то случится?
А-Мань не стал отрицать и не сюсюкался с ней, как с ребёнком:
— С сегодняшнего дня ты ни в коем случае не должна выходить из дома одна и вообще оставаться в одиночестве.
— Хорошо! Я буду слушаться братца А-Маня!
Однако, едва они улеглись в кровать, в окно постучали.
А-Мань повернул голову и увидел, что за окном, уцепившись за раму и встав носками на узкий выступ, втиснувшись в крошечное пространство, заполняя собой всё окно, маячил Ян Чжаолинь.
Его кровать стояла у стены, он спал с внутренней стороны, а А-Ин — с внешней, так что между ним и Ян Чжаолинем практически не оставалось лишнего места.
Он открыл окно. Ян Чжаолинь присел на подоконник, но не стал залезать внутрь, ухмыляясь:
— Я кое-что подслушал. Хочешь послушать?
— Я сходил к дому старосты и увидел тех… как их… не помню имён. Короче, тех, кто буянил в доме шаманки. Они кое-что обсуждали.
А что именно обсуждали, по правде говоря, было не столь важно.
Просто Ян Цяньфань предупредил их, что в следующий раз, если там будут ошиваться А-Мань с остальными, и особенно Ян Чжаолинь, чтобы они были осторожны и не буянили. Боевые навыки Ян Чжаолиня в деревне были на слуху у всех, так что, если дойдёт до драки, пусть их и больше, исход схватки предсказать будет трудно.
А-Мань, сидя на кровати, услышав его слова, холодно взглянул на него и безразлично бросил:
— Разве мы не знали этого с самого начала?
Ян Чжаолинь склонил голову набок, но не рассердился:
— И что ты собираешься делать?
Взгляд А-Маня скользнул с его лица на полную луну у него за спиной. Он довольно долго молчал, прежде чем выдавить:
Из желающих протянуть руку помощи А-Гуань и другим были лишь они, горстка детей.
Эта деревня была деревней людоедов, но беда в том, что А-Гуань с шаманкой отказывались верить, что место, где они выросли, может поглотить их.
Но Ян Чжаолинь взглянул на его кровать:
— На этой кровати… третий человек не поместится.
— Я сказал, катись-ка ты домой.
Ян Чжаолинь приподнял бровь, разглядывая его с задумчивым видом, в глазах его плясал неподдельный интерес, который он даже не пытался скрыть.
А-Мань, почувствовав себя неловко под этим взглядом, раздражённо цыкнул и спросил с нахмуренным лицом:
— Ничего. — Ян Чжаолинь расплылся в улыбке. — Просто подумал, что ругаешься ты, А-Мань, очень мило.
Увидев, как А-Мань в шоке уставился на него, Ян Чжаолинь рассмеялся, сиганул на карниз и скрылся, не попрощавшись.
Бегло глянув на А-Ин, которая спала глубоким сном, он снова уставился в потолок и закрыл глаза.
Волчий голод в сочетании с мясным ароматом заставил его мгновенно открыть глаза. А-Ин, спавшая рядом, тоже потёрла глаза и пробормотала:
— Братец А-Мань, я очень хочу есть.
Он тут же поднялся, взял А-Ин за руку и спустился вниз, где увидел, как отец и мать, пуская слюни, стоят у котла и варят мясо.
Мяса было немного, а котёл был большим, так что это была скорее похлёбка.
Но в нынешних условиях даже немного мясного бульона было на вес золота.
Увидев их, мать с миской в руках произнесла:
— А-Мань, А-Ин, на этот раз наша семья выслужилась, и нам выделили чуть больше мяса. Вы правда не будете?
Сознание А-Маня на мгновение помутилось.
С тех пор, как полмесяца назад в доме закончились последние запасы еды, прошло всего несколько дней, как семья получила кусок мяса размером с ладонь, который им выделил Ян Цяньфань.
Тогда родители ещё дрожали, глядя на тот кусок мяса, плакали и тупо зевали, но на следующий день всё же его приготовили.
Этого куска мяса размером с ладонь им хватило на три дня.
На четвёртый день Ян Туншэн сказал им, что мяса больше нет, так что им придётся растереть кости в порошок и варить из них кашу, чтобы продержаться.
Уже не помнилось, как долго они держались, но вся деревня держалась на этом, и ненадолго их хватило.
Потом ту семью, что отказывалась есть мясо, объявили сообщниками нечистой силы, лесными тварями, что притворялись людьми, а их дочь подменышем.
И тогда их семья снова получила кусок мяса размером с ладонь.
А-Мань сжал кулаки, ногти впились в ладони. А-Ин спряталась за его спиной, смотря на мясо с покрасневшими глазами, но сдерживая слёзы.
Они понимала, что эти люди, те люди — все они недостойны называться людьми.
Стиснув зубы, А-Мань со злостью в голосе спросил:
Вечно молчаливый отец наконец заговорил:
— А-Фань велел нам присматривать за нечистой силой в соседнем доме. Вот мы и присматривали, а когда заметили, что она собирается сбежать, доложили А-Фаню. Это большая заслуга!
На его лице расплылась самодовольная улыбка, но в глазах А-Маня это лицо выглядело до смешного жалким.
Выражение его лица было одновременно жалким и отвратительным, с примесью чего-то ничтожного.
А-Мань даже не стал с ними спорить, просто взял А-Ин за руку и вышел из дома.
Найти Ян Хаохао? Или Ян Бая… Или Ян Вэня?
В его глазах мелькнула нерешительность, но в конечном счёте он выбрал четвёртое направление.
Когда он добрался до дома Ян Чжаолиня, то увидел, как девушка, похожая на него на семь-восемь десятых, с ножом в руке размахивает им перед женщиной. Казалось, она улыбалась, но в её голосе сквозила лёгкая, едва уловимая холодность:
— Разве вы не любите человеческое мясо? Если не расскажешь, может мне тогда выковырять твои глаза и сунуть их твоему отцу, а?
Закончив, девушка перевела взгляд на него.
Она не была особенно близка с Ян Чжаолинем, но к А-Маню относилась исключительно дружелюбно, а с А-Ин у них и вовсе была особая связь. Увидев А-Маня, она улыбнулась:
— Ты пришёл спросить, знаю ли я, где держат ту сестру?
Она рассмеялась, выглядев при этом довольно невинно, но слова её были наполнены чистейшей жестокостью:
— Подожди, я как раз сейчас выясняю.
Она указала кончиком ножа на женщину, которую крепко связала:
— Я видела, как она шла с… как их там, не помню. В общем, шла с теми людьми. Она точно знает.
Женщина, заливаясь слезами, яростно мотала головой:
— Я правда не знаю, правда… не знаю…
— Раз уж ты такая бесполезная, тогда глаза тебе не нужны.
Она уже собралась действовать, но вдруг, словно что-то вспомнив, замерла и посмотрела на А-Маня с А-Ин:
— Братец А-Мань, А-Ин, может вам лучше отойти? Эта сцена может быть не для ваших глаз.
А-Мань ещё не успел ответить, как сзади раздался голос:
А-Мань обернулся и увидел неспешно подходящего Ян Чжаолиня. Тот вертел в руках ключ, его одежда вся была в пятнах крови, а на шее сбоку остались нестёртые кровавые следы.
Он улыбнулся А-Маню, явно бахвалясь:
— А-Мань, я знаю, где заперта та девушка.
Услышав это, девушка взбесилась, резко воткнула нож в бедро женщины и, пока та заходилась в беззвучном крике от боли, проговорила, дрожа от ярости:
— Ничтожество! Из-за тебя я снова проиграла!
Она повернулась к Ян Чжаолиню, стиснув зубы, с неприкрытой враждой во взгляде:
— Ты специально позволил братцу А-Маню увидеть мой проигрыш!
Ян Чжаолинь приподнял бровь с невинным видом:
— Сестрёнка, так говорить нехорошо. Сама виновата, что бесполезна, разве можно винить брата, что он тебе не помог?
Грудь девушки резко вздымалась.
А-Мань посмотрел на одного, потом на другого, опасаясь, что брат с сестрой подерутся, и счёл нужным вмешаться:
Он обратился к девушке:
— Спасибо за желание помочь, но ситуация срочная, и мне нужно сначала пройти с твоим братом.
— … Я оставлю А-Ин с тобой. Защити А-Ин, хорошо?
Глаза А-Минь мгновенно вспыхнули, гнев как рукой сняло:
Она радостно подпрыгнула, желая взять А-Ин за руку, но заметила, что её рука в крови. Тогда она спрятала окровавленную руку за спину и взяла другой:
— Братец А-Мань, не волнуйся, я защищу А-Ин. Даже если умру, я её защищу!
А-Ин, не выказывая страха перед А-Минь, подняла голову и сказала А-Маню:
— Братец, иди, не переживай, я останусь с А-Минь и никуда не убегу.
А-Мань погладил по голове обеих девочек, и только тогда кивнул Ян Чжаолиню:
Ян Чжаолинь бросил взгляд на А-Минь, которая с возбуждением смотрела на А-Ин, беззвучно послав ей предупреждение, и, получив в ответ дерзкий зырк, раздражённо цыкнул, упёрся языком в острый клык, но в конце концов так ничего и не сказав, последовал за А-Манем.
— Без этого ключа, не открыть.
А-Мань не стал говорить «отдай ключ, я сам», главным образом потому, что с Ян Чжаолинем будет куда безопаснее.
А-Мань последовал за Ян Чжаолинем к дому Ян Цяньфаня.
Не успели они приблизиться, как Ян Чжаолинь оттащил его в укрытие:
А-Мань раздражённо цыкнул:
— Устроили тут чуть ли не тюрьму.
Ян Чжаолинь провёл А-Маня мимо патрульных внутрь дома Ян Цяньфаня.
Висящий в главном зале алтарь Бога-Барана, уже покрылся слоем пыли, отчего скульптура божества внутри выглядела слегка размытой. А-Мань мельком скользнул по ней взглядом.
Как и у него дома, это был двуногий баран, стоящий на пьедестале, облачённый в роскошные шёлковые одежды.
Статуя божества… вспоминалась с трудом, но, кажется, она была невероятно прекрасной, а не такой, как сейчас, покрытой пылью, с оттенком сострадательной холодности; его глаза с горизонтальными зрачками, по-человечески взирали с высоты на людей внизу, выставлявших напоказ свои уродливые стороны.
Ступая по деревянной лестнице, даже с максимальной осторожностью, невозможно было избежать лёгкого скрипа. Ян Чжаолинь открыл трёхпружинный замок* ключом, и они отворили деревянную дверь.
* 三簧锁 (sān huáng suǒ) - механический замок с тремя подвижными пластинами (пружинами) внутри, которые должны быть одновременно выровнены ключом, чтобы замок открылся. Несмотря на название «три пружины», открываются одним ключом — просто механизм сложнее, чем у простого замка. Такие замки использовались в Китае сотни лет, особенно в династии Мин и Цин — они компактные, прочные, часто украшенные.
В тот миг, когда дверцы шкафа распахнулись, А-Мань шокировано уставился внутрь.
В шкафу находилась та самая девушка из соседнего дома, с ампутированными ногами, подвешенная внутри. Видимо, её напоили зельем немоты, потому что при виде них она лишь лила слёзы, не в силах даже крикнуть.
Рука А-Маня, свисавшая вдоль тела, мгновенно сжалась в кулак.
А Ян Чжаолинь, потирая ключ в руке, вполголоса сказал:
— Многие семьи заранее заперли своих дочерей в платяных шкафах.
Прятали ли они их или готовили как «блюдо» — знали только они сами.
А-Мань слышал, что тесное, замкнутое пространство лучше всего подходит для того, чтобы сломить человека.
А-Мань ещё ничего не успел сказать, как снизу донёсся громкий мужской голос:
А-Мань и Ян Чжаолинь переглянулись и одновременно прильнули к боковой части окна.
Они увидели, как Ян Пинъе вышел к А-Юну:
— Ты даже не представляешь, что тут творилось, пока тебя не было! А-Гуань оказалась одержима нечистой силой, стольких погубила в нашей деревне! И твоя мать! Тоже поддалась её чарам!
Услышав это, А-Юн с недоверием уставился на Ян Пинъе:
— Ты сам понимаешь, что говоришь?! Моя мать — шаманка! А А-Гуань…
Он не договорил, но не потому что его перебили.
Ян Пинъе выглядел очень встревоженным:
— Мы выросли вместе, делили одни штаны! Разве я стал бы тебя обманывать?!
— Но она же дикарка, которую твоя мать подобрала в горах!
— Вы говорите, что А-Гуань одержима… а на самом деле имеете в виду, что она и есть нечисть, да?
Ян Пинъе не заметил, нервного смешка и скрежета зубов А-Юна, и серьёзно кивнув, с видом «наконец-то ты понял», взволнованно продолжил:
— Да! Ты даже не представляешь, сколько наших сестёр и женщин она уже совратила…
— Где сейчас А-Гуань и моя мать?!
Перебил его А-Юн, схватив за воротник, его глаза полыхали огнём:
А-Мань смотрел на него и понимал, что А-Юн уже давно подозревал худшее — просто отказывался принять это, всё ещё цепляясь за последнюю надежду.
Ян Пинъе, не скрывая, смотрел на него и резко бросил:
— Одна — нечисть, другая — совращена ею, из-за них в деревне в этом году неурожай, мы так долго голодаем! Естественно, с ними разобрались! Та ведьма — главная виновница, чудовище, поэтому мы её сожрали—
Мощный удар обрушился на лицо Ян Пинъе. А-Юн ударил его со всей силы, так что кости затрещали. Его глаза налились кровью, белки покрылись паутиной кровеносных сосудов.
Он словно потерял рассудок, но всё же сквозь стиснутые зубы прорычал:
Но этот удар заставил остальных опомниться, они схватили свои мотыги и ринулись на него.
А-Юн отшвырнул Ян Пинъе, у которого, вероятно, череп был раздроблен этим ударом. Он смотрел на этих односельчан, окруживших его, на тех, кого он называл дядями, даже дедами…
Он хохотал, до крови закусив губу, с горьким отчаянием. И когда один из них занёс над ним серп, он без колебаний схватил его.
Из глаз А-Юна текли кровавые слёзы. Он вырвал серп и, словно сама смерть, принялся крушить всё на своём пути, приговаривая:
— Таких, как вы, Бог-Баран тогда не должен был спасать!
— Ха-ха-ха-ха, Бог-Баран, смотри же, вот потомки тех людей, кого ты избрал, стадо скотов!!!
— Бог-Баран!!! Ты и вправду ослеп!!!! Тогда не следовало выбирать того скота, что согласился променять жену на деньги на дорогу!!!!!!
А-Мань стоял у окна и, увидев, как один человек заносит топор за спиной А-Юна, не раздумывая швырнул стоявший рядом керамический горшок, угодив тому прямо в спину.
Ян Чжаолинь не успел ничего сказать, как А-Мань уже спрыгнул вниз.
Он зажал голову мужчины, оказавшегося как раз под окном, между колен, резко провернулся в талии, сломал ему шею, и, используя инерцию, перевернулся в воздухе, приземлился и перехватил клинок, которым А-Юн в глубочайшем отчаянии собирался покончить с собой.
А-Юн от природы обладал недюжинной силой, с ним было не совладать. Только когда Ян Чжаолинь тоже спустился, встав за его спиной, так что грудь слегка коснулась его спины, и поверх его руки перехватил руку А-Юна, им удалось сдержать его.
— Твоя мать пока не найдена. Возможно, у неё есть способ всё исправить, спасти А-Гуань.
Одной этой фразы хватило, чтобы А-Юн немного пришёл в себя. Он смотрел на А-Маня с Ян Чжаолинем с недоумением, пробормотав:
Оба замешкались, но затем А-Юн снова встрепенулся, словно очнувшись ото сна:
А-Мань не стал болтать лишнего, лишь схватил его за запястье и тихо спросил:
— Брат А-Юн, где может быть твоя мать?
А-Юн пошевелил губами, но не успел ничего сказать, как в них полетела мотыга.
Ян Чжаолинь среагировал мгновенно, подняв руку, схватил мотыгу и одновременно другой рукой обхватив А-Маня за талию, слегка оттянув его, заставив отпустить запястье А-Юна.
А-Маню было не до упрёков, потому что они увидели, как все ещё живые деревенские мужчины, непонятно как, появились за изгородью, взяв их в плотное кольцо.
В их взглядах не было страха, они лишь пристально наблюдали за ними не мигая, подобно голодным волкам, завидевших мясную кость, что даже порой мерещилось зелёное свечение —
— Даже если нет, всё равно придётся сражаться.
Ян Чжаолинь достал кухонный нож и серп, что прятал за поясом под одеждой. А-Мань понял его намёк:
Он тоже вытащил из кармана маленький кухонный нож, завёрнутый в тряпку.
Ян Чжаолинь не смог сдержать улыбку, затем резко рванул с места, выпрыгнув вперёд.
Он не мог разделиться, и сложно было уследить за всеми сторонами сразу, так что А-Маню тоже пришлось действовать.
Когда первый серп для прополки обрушился на него, А-Мань сначала закрыл глаза и отпрыгнул.
Мгновенно выстроив в голове необходимые образы во второй раз, он без колебаний нанёс удар, одним движением вспоров живот нападавшему, одновременно откинувшись назад, чтобы избежать другого серпа, занесённого сбоку, затем резко кувырнулся, взмыв в воздух, и вонзил нож в тело одного из людей, дважды его провернув.
Приземляясь, А-Мань выдернул нож, и по траектории движения лезвие прочертило линию по горлу мужчины, который уже занёс над ним мотыгу.
У него не было способностей как у кое-кого, ему не удавалось избежать крови, тошнотворно густой металлический запах окутал его с головы до ног.
Его желудок даже не успел среагировать, ситуация стала настолько критической, что ему пришлось немедленно привыкать к этой кровавой, жестокой бойне.
Ещё один мужчина с серпом и другой с граблями вместе атаковали его!
А-Мань не мог полагаться на то, что его силы превзойдут их двоих, поэтому он снова отклонился назад, согнув колени почти под прямым углом, едва избежав сиюминутной угрозы. В его глазах отразились два оружия, оказавшиеся в непосредственной близости, а его рука резко взметнулась, нанося молниеносный удар!
На запястьях обоих зияли глубокие раны, оружие выпало, а А-Мань, изогнулся в опёртую на землю «С», и два оружия со свистом пролетели над ним, врезавшись в землю.
В момент приземления ноги А-Маня оторвались от земли, он резко оттолкнул обоих ногами, затем снова провернулся в талии, на этот раз оторвав от земли руки, и за счёт мощных мышц пресса он буквально совершил вращательное движение в воздухе и приземлился.
Правда, поза при приземлении была не самой изящной.
Он стоял на одном колене, видя, как над ним заносится ещё один кухонный нож. А-Мань понимал, что не успеет среагировать, и уже собирался подставить свой маленький нож, уперев ладонь в обух, чтобы блокировать удар, но в следующую секунду голова того человека отлетела.
Зрачки А-Маня сузились. Это был Ян Чжаолинь, его волосы были в крови, и держа в одной руке серп, а другой смахнув с щеки обильные брызги крови, он ещё и пнул его.
Ян Чжаолинь приподнял бровь, в его красивых персиковых глазах читалось не только кровавое возбуждение, но и ледяная жажда убийства, которые переплетаясь, делали его похожим на нисшедшего бога войны — даже более, чем обезумевшего А-Юна.
Прекрасный, ослепительный бог войны.
Уголки губ Ян Чжаолиня поползли вверх, его улыбка была дерзкой, необузданной и с оттенком безумия:
— Смотри, мы, кажется, идём одной дорогой.
Лу Хуэй пришёл в себя и, не моргнув глазом, ткнул за спину, поразив того, кто хотел напасть на него сзади:
Мин Чжаолинь склонил голову набок, его улыбка стала ещё безумнее:
Лу Хуэй не ответил на это, вместо этого произнеся:
[Использована декоративная карта: Фокус с шляпой]
В тот миг, когда в его руке появилась карта чёрного, золотого и красного цветов, перед ними возник мужчина, весь в огне, не отличавшийся от Мин Чжаолиня ничем, кроме цвета волос, глаз и одежды.
И в тот же миг мир вспыхнул, как если бы кто-то поджёг фотографию — огонь охватил всё вокруг, а пепел посыпался, как снег.
Лу Хуэй поднял голову и тихо произнёс:
Прим. ①: Из «Плача о человеке-овоще» Цюй Дацзюня.
Прим. ②: Из «Песни о людоедстве» Чжан Минби.
Прим. ③: Часть объяснения Хаохао здесь была придумана для сюжета.
* Цитата из «Плача о человеке-овоще» (《菜人哀》) — стихотворения Цюй Дацзюня (屈大均, 1630–1696), поэта ранней династии Цин. «Цай жэнь» (菜人, букв. «овощной человек») — термин, использовавшийся в китайских исторических источниках для обозначения людей, которых во время массовых голодовок (особенно в период социальных потрясений, например, в конце династии Мин и начале Цин) продавали или забивали ради мяса, подобно скоту. Слово «овощ» здесь иронически противопоставляется «мясу», подчёркивая одновременно человеческое достоинство и ужасную реальность превращения человека в пищу. В стихотворении Цюй Дацзюнь с глубокой скорбью описывает женщину, добровольно продающую себя как «цай жэнь», чтобы спасти семью от голода.
** Цитата из «Песни о людоедстве» (《人啖人歌》) — произведения Чжан Минби (張明弼, конец XVI — середина XVII вв.), литератора поздней эпохи Мин. Название переводится как «Песнь о том, как люди едят людей». Это стихотворение — резкое свидетельство ужасов гражданской войны, засух, эпидемий и разрухи в последние десятилетия правления Мин, когда голод достиг таких масштабов, что каннибализм стал массовым явлением.