Стагнация

Друзья Бегби — ебаные психи. Я, как один из них, на собственном опыте убедился в том что все мы в той или иной мере припизднутые. Но иногда я всё равно удивляюсь тому, как он умудряется выковыривать из недр Лейта новых ебанутых, которых записывает в кореша.

Обычно старые кореша Бегби держатся в стороне от новых, но на этот раз два мира сошлись. Около недели назад он притащил к нам чувака — Горелого. С восторгом пиздел нам о том что этот тип отбитый наглухо, что он, бля, маньяк-поджигатель. Бегби много пиздит, но мы всё равно на очко присели. За неделю никакого цирка с огнями так и не случилось. Горелый, как его кликал Бегби, с самим Франко разделял только ебанутую реактивность. Да, он ржал не впопад, но при этом я никогда не видел, чтобы он кого-то пиздил. Мне кажется на этой почве он и сошёлся с Картошкой, они ещё оба немного не от мира сего. Я вообще думаю, что на самом деле он нюхает кокаин, от него как раз зрачки на пол ебала.

В любом случае мне сейчас не до них, «Хибсы» снова проёбывают в прямом эфире.

 — Да ну ёб твою мать! Третью передачу за игру проебал! — в очередной раз орёт взбесившийся Франко, заезжая сидящему рядом Горелому локтем в ребра, а тому хоть бы хны, — ну вы видели это ебаное позорище?! ВИДЕЛИ?!

 — «Сделаем это для наших фанатов», «сделаем это для наших фанатов», а чё сделаем то, хуй пососём?! — присоединяюсь я к Бегби.

Вот как только слезаешь с наркоты, видишь как твоя команда позорится, то стыдно, бля, почему-то тебе. На нас уже половина бара оглядывается, наше негодование становится шоу получше чем сам матч. Томми встряет в спор пытаясь спасти нашу веру в Хибсов.

 — Ну хуйня счёт, и что? Зато как красиво забили!

 — Красиво забили тут только ебальник Миллеру, — бурчу я в ответ.

Стол вздрагивает когда неустанно дёргающаяся нога Горелого въёбывается в его поверхность.

 — Ну забили и забили, они всё равно все умрут, — вскидывает руки Горелый.

Такой хуйни не ожидал никто. Томми, завалил ебало и уставился в кружку. Даже Дохлый прерывает своё любование толстой жопой официантки. Мы все дружно переглядываемся.

 — И я умру. И вы всё тоже умрёте, — он обвел глазами всю нашу тусовку, — вне зависимости от того сколько голов забьют в эти пиздоворота. Они, короче, по тысяче! Фунтов за эту хуйню гребут каждую неделю, чтобы вы ещё и сидели тут, проперживали свои жизни, возмущаясь что эти распиздяи работу свою делают плохо. Опиум для народа блять…

Эта тирада кончается нервным смешком. Он пользуется моментом навеянной ахуем тишины, стягивает с себя растянутый свитер, оставаясь в одной фланелевой рубашке и просачивается через Бегби. Пиздец, важный как хуй бумажный. Весь матч мне испортил своей экзистенциальной хуйнёй. Вот он сказал и пошёл себе дальше бухать и играть в дартс, а мне теперь сидеть и думать об этом, чувствуя себя последним лохом.

Я уверен, что его самого вообще не трогает, он напиздел нам чисто чтобы свалить. Никогда не замечал чтобы Горелый сидел на жопе ровно.

 — Я ж говорил, он нахуй контуженный, — Бегби отчаянно пытается оправдать свой всратый выбор друзей.

Дохлый вскоре тоже нас покидает, чтобы клеить ту самую официантку. Класс. Я мимо ушей пропускаю возмущённый пиздеж Франко о том что все его кореша — кидалы, а мы с Картошкой и Томми единственные хорошие парни. Допиваю своё пиво и снова думаю о ширке, а потом ещё о том как бы отсюда съебаться. В пизду быть трезвым, если всё в этом мире бессмысленно, нахуя стараться? Хуйня это всё.

Взгляд раз за разом цепляется за ярко выкрашенные волосы Горелого, мелькающие в разных частях бара. Словно ракета сигнальная. Его точно отпиздят, если уже этого не сделали. Отворачиваюсь как только Бегби со всей дури лупит по столу кружкой.

 — Э, да, не круто, Франко, ваще не круто, — опомнился Картошка.

 — Да, вообще поахуевали, никакой верности в уёбках, — говорю я, всё ещё вынашивая план съеба.

Раздаётся треск стекла. Мы втроём синхронно поворачиваем бошки, чтоб позыреть что происходит.

 — Ты чё, гомодрил крашенный, давно тебе зубы не выбивали?! — визжит мужичонка с еблом, которое похоже на один большой прыщ, и дротиком в предплечье.

Только сейчас я, кажется, понимаю какого хуя Бегби нравится ошиваться с Горелым. Почуяв кровь, Франко, словно ошалелое животное, понёсся отбивать своего братка. Точнее, пользоваться моментом начистить кому-нибудь ебальник. Картошка в штаны наложил ещё глядя на то как Прыщ и его кореша пихают Горелого из стороны в сторону, а тот ржёт как псих. Теперь же он, кажется, тоже искал куда б съебать подальше от этого кровавого побоища.

Я же почему-то вылупился на этот пиздец и не могу отвести глаз. Сердце на секунду провалилось куда-то в жопу. Бегби вытаскивает дротик и хуярит Прыща им же. В его руках даже такая мелкая хуйня кажется смертоностной. Кровь брызгает на стол, на пол, на стену, на ахуевающую официантку. Спокойно принимавший удары Горелый передумывает как только какой-то жирный хуй заламывает ему руки. Он хуячит ему башкой по лицу снова и снова, пока у чувака не хрустит нос. В итоге его бросают о бильярдный стол, и он харкает кровью из прокушенной губы на зелёное покрытие. Лицо Горелого теряется за длинными патлами. Мне становится совсем дурно.

Говорю Картошке и Томми, что мне нужно в парашу, сам же иду к запасному выходу. Блядская ручка блядской двери не поддаётся. Я дёргаю её ещё несколько раз прежде чем развернуться и всё таки направиться в парашу. В этой пропахшей ссаниной комнате я чувствую себя мухой у которой лапки пристают к липкой ленте. Прямо под потолком есть несколько узких окон. Мне приходится встать ногами на ссальник, чтобы достать. Один из моих ногтей ломается, пока я пытаюсь сколупать краску с оконной рамы. Какие долбоёбы вообще закрашивают окна?

Я дергаю за край окна и чуть не сваливаюсь нахуй когда оно поддаётся. Протиснуться нелегко, но после того как начинаешь колоться аппетит отбивает нахуй, а я и до этого не мог похвастаться обилием жира.

В итоге я таки выбираюсь на волю, поправляю сползшие с жопы штаны и направляюсь по выученной дороге на хату к Свонни, покупать дозу своего опиума.

Я ласкаю языком лезвие в моём рту. Рассасываю этот острый металлический прямоугольник, словно конфетку, пока вокруг меня копошатся наркоманы. Честно говоря я никогда не думал что мне понравится в притоне, но сейчас голова моя лежит на плече у кайфующего Картошки, и я вообще ничего такого ужасного в этой ситуации не нахожу. Мы бесцельно валяемся на диване и я думаю о том что мир вокруг меня умирает. Гниет медленно-медленно, сладко, поглощая всё что недвижимо и за мной просто не поспевает, потому что я последнюю пару недель чувствую себя ахуенно. Вот иногда бац! И нет у тебя в жизни проблем, ты — маленький островок посреди шторма, смотришь на то как вокруг всё крошится будто песок. Бля, который час? Вроде темно. Мне вообще спать не хочется. Странная это хуйня, вроде не сплю, но и не хочется, голова ясная и работает не переставая. Но я к чему это, короче, смотрю на это и думаю — как круто что у меня такого дерьма нет, и я снова крутой парень, и всё в жизни упущенное можно легко наверстать. А вот Картошка то и дело свою башку на мою роняет.

«Я постарел за вчера так сильно,
Что мне казалось, я могу умереть.»

Вообще не люблю шприцы, но мне не привыкать тусить в окружении людей на препаратах. Будто у меня внутри моторчик, и я на самом деле не хочу тут лежать, хочу носиться тут и жужжать вокруг каждого, словно пчелка вокруг цветочков. Но знаю, что так я только выебу их в растворенный мозг. Хотя это, вообще-то, моя работа, ни один барыга не хочет чтоб у него на хате кто-то завял, а разбираться с теми кто в могиле лишь одной ногой не хочется даже больше, так что эта ответственность падает на мои крепкие плечи.

«Я постарел за вчера так сильно, Что мне хотелось плакать.»

Языком провожу по лезвию и надеюсь что захлебнусь нахуй собственной кровью.

«Давай, давай, Просто иди мимо.»

И лезвие это металл и кровь моя металл и обещали что голову лечит спресованный в таблетки металл.

«Твой выбор сделан, давай, давай»

В башке играет музыка и я ей в башке же и подпеваю, и при этом ещё и думаю себе что-то. А потом и Картошка рот открывает. присоединяясь к какофонии. Мы чешем о любви. Я люблю любовь. Я не могу сказать, чем она является, но и чем она не является тоже. А мне нравятся такие штуки, многогранные как дорогие камушки.

— Ты думаешь меня это самое, — он тянет, вещество уже превращает мозг в кашицу, — полюбит кто?

У меня аж мышцы зажужжали сильнее чем раньше. Я короче подскакиваю, хватаю паренька за плечи и встряхиваю хорошенько. Достаю изо рта железку.

— Слыш, Картошка, ты клёвый парень, там это… — я вдыхаю и пытаюсь собраться с мыслями, чтобы не выдать бедному необработанный поток моего невъебического сознания, — короче, в Эдинбугре много людей, столько же сколько на небе звезд, и глаза обычно во все стороны разбегаются, так что ты и не знаешь что тебе делать-то… Но правда в том что здесь всего два типа людей. Есть те, кому в жизни наделали дерьма, и теперь они, короче, это же дерьмо ищут куда не пойдут. А есть такие, которым дерьма уже достаточно. И ты, Картошка, хороший парень, никогда никому дерьма не сделаешь, короче всё будет у тебя. И любовь, и прогулки где вы с любовью кошечек с собачками кормите. Тебе просто искать нужно того, кому оно надо, понимаешь?

Мне просто кажется, что любовь хоть штука и всратая, но до дрожи красивая, как хищник в траве. И честно, если Картошке за все хорошее не воздастся, то кому? Вообще, надо пареньку делать ноги отсюда, бежать подальше от нашей шайки ебланов, но он у них… У нас, видимо, как несущая стена. Мы, как ведро с крабами, как только он попытается свалить прилипнем к его ногам и как начнём ныть, а он, тупой, верит и гниёт с нами. Мы на самом деле такие мудилы, но даже нам хочется чтобы был хотя бы один человек, что не сделает нам дерьма. Бля, какой же я умный и какие ахуенные речи толкаю.

Я в дыре и ты в дыре мы все в дыре, но мне в дыре нравится и останусь же я навсегда и ты в ней тоже останешься.

— Хороший ты кошак, Горелый, — мне кажется что он пропустил мимо ушей половину того, что я сказал, вид у него совсем невдупляющий.

Я аж просиял изнутри, словно у меня прожектор за ребрами. Да, блять, я хороший кошак, я на самом деле самый ахуенный кошак в этой дыре, и была б моя воля, я б сам себя отымел во все дыры.

— Нет, это ты хороший кошак, — я крепко целую его в щёку, но он уже кажется совсем отрубается.

И вот, как только его сознание покидает меня, я снова остаюсь один. Кладу его голову обратно на спинку дивана и гляжу по сторонам, не зная до кого б доебаться. При осмотре недосчитываюсь казанову, но на хате закрыта одна из дверей и мне не очень хочется открыв её обнаружить пару голых жоп. Я думал, что когда мужики колятся, член у них атрофируется, но похоже его Ид настолько огромно, что состояние тела теряет всякую важность. Ему б померяться размерами с Бегби…

Вижу рыжую башку в углу, с ремнем вокруг предплечья, и понимаю что он тут уже хуеву тучу времени сидит и вену ищет. Я его знаю, но с именами у меня очень туго. Вот упрямый парень, само тело не хочет переваривать эту дрянь, а он всё равно лезет.

«Будучи вчера далеко от тебя, Я промерз до костей.»

Музыка в голове не стихает, я иду и не могу сдержаться, пританцовываю в такт, и всем похуй. В комнате пахнет коктейлем из пота, словно у нас здесь не притон, а одна огромная оргия. Переступаю через распластавшуюся на полу дамочку с опухшим лицом, заодно оттаскиваю её к стене, чтоб никто об неё не наебнулся, и засовываю её выпавшую сиську обратно под платье.
Наконец добираюсь до рыжего, бью ему по правой руке, чтоб подлезть поудобнее ко второй.

— Совсем охуел?! — он аж всем телом дёргается, и так весь напряжённый сидел, а тут ещё и я прилип.

Ну что мне, злиться на этого дурня, которому и без меня несладко? Я беру его за локоть и дергаю чуть на себя, чувствую как он аж вибрирует. Очень пытаюсь вспомнить как его зовут, на языке вертится, вроде что-то на М… В итоге решаю не рисковать.

— Ты тут уже минут двадцать мучаешься, — я как могу придаю голосу спокойный, но твёрдый звук, — дай мне.

Он поник весь, мне даже кажется что я его обидел. Закрываю глаза и ощупываю ему предплечье кончиками пальцев, отказываюсь верить в то, что переоценил себя. Я сейчас в таком клёвом состоянии, у меня вообще всё получается. Пока он нервно ёрзает я таки нащупываю под его кожей мягкую, пружинистую трубку. Бинго. Говорю же, ум мой остр и пальцы ловки. Не понимаю даже, почему я раньше думал что жизнь — дерьмо?

Мне становится так стыдно, что я его имя забыл, а спросить уже очень-очень неловко, подумает что я придурок, я ж с ним не в первый раз тусуюсь. Блин, ему на лицо словно брызнули несколькими оттенками краски, и я всегда думал что рыжий очень хорошо смотрится с голубым и фиолетовым. Словно закат, после которого солнце уже никогда не поднимется. Бля, мне правда стоит попытаться поспать, я кажется брежу и сейчас потеряю сознание, как последний дибил.

Под пристальным наблюдением его нетерпеливых глаз, игла всё-таки прокалывает кожу. Я чуть оттягиваю поршень, чтобы убедиться в том что попал в вену и не обломаю этого веснушчатого парня. В моих трясущихся руках сейчас находится орудие, страшнее коктейля молотова и полицейской дубинки, и я терпеть ненавижу шприцы, но они дают мне почти сверхъестественную силу. В конце-концов, героин страшная штука, и если бы я был веществом, я хотел бы быть именно героином, чтобы от меня зависела и жизнь и смерть.

Одно движение и разбавленная кровью жидкость отправляется прямо к папочке, и мы оба получаем свой кайф.

Сейчас каждый долбоёб получает пособия по инвалидности. Например, те кто пёрся в армию, как мой братец Билли, в надежде на то, что общество даст им золотую медальку. Военную пенсию. Освобождение от уплаты налогов. Он ж герой, блять. А потом остатки героя привезут домой в целлофановом пакете. И оказывается что такой индивид-инвалид никому нахуй не нужен. Даже пенсии он не увидит, потому что чиновники закопают дело. Он становится точно таким же паразитом, как я и мои кореша. Опускается, так сказать, на наш уровень.

Есть также пособия, которые наше правительство выдает тем, кого успело свести в дурдом. Это хороший вариант, если ты умеешь косить под больного и хочешь нажиться на этой обоссаной бюрократии. Подвох в том, что если ты слишком правдоподобно строишь из себя шиза — попадешь в ещё большую хуйню. Видите ли, если тебя признали достаточно неадекватным, чуваки свыше решают что имеют право распоряжаться твоими грошами. А они ничем распоряжаться не умеют.

Картошке в итоге удалось ухватить такое пособие. Эф семьдесят один или хуй его знает что. Сделал это с подачи нашего кокаинщика, сохранив права на свои 55 фунтов в неделю и статус гражданина с умеренной умственной отсталостью. Это, конечно, стало поводом набухаться и пойти в бильярдный клуб. Несколько часов мы гоняли шары.

— Короче, я б никому об этом не говорил, но ты прикольный чувак, палец в рот не клади, человек дела, так сказать, — мурчит Горелый на ухо Дохлому, — это — единственная честная модель в этой дыре, если что-то и рубит здесь башки, так это ребята из нашего закрытого инвестиционного клуба…

Рекламщик ебаный. Я мог бы сказать Дохлому что это звучит как хуйня, но он ж дохуя умный, пусть сам разбирается.

Потом эти три дегенерата решили поиграть в "сорвиголову". Дохлый начал выигрывать, эго Франко сразу затрещало как стекло под ботинком. Генералисимус, блять, не выдерживает и срывает башку ближайшему мудаку за соседним столом. При этом сыпет угрозами, мол, Дохлому кий в жопу засунет. Горелый рявкнул что-то о том, что Франко сосёт в бильярде огромный, жирный хуй, за что тоже отхватил по ебалу. Этот пиздец я наблюдаю регулярно. Каждый раз когда Горелый и Бегби попадают в одно пространство, один не может завалить рот, а второй спешит его заткнуть. Мозг из Горелого давно вышибло кулаками. Он как ёбанный шут, несёт хрень и получает по лицу. При этом жестокий диктатор Фрэнк Джеймс Бегби не готов ёбнуть его с концами. Горелый — ебаная шутка, а Франко что, шуток не понимает? Конечно. Но хочет ли он, чтоб мы об этом знали? Конечно нет.

С бильярд клуба нас в конце концов выпиздили взашей и мы отправились шататься по Лейту.

Шляемся мимо витрин со всяким дерьмом и вывесок "Бинго", "У Макензи", какого-то здания облепленного строительными лесами. То и дело въебываемся друг в друга, столбы и стены. Около дороги стоят эти тупые красно-оранжевые конусы, и я думаю, а какого хуя они мне указывают, куда я могу идти а куда нет? Я пинаю один со всей своей пьяной дури, и вот мы вчетвером футболим его туда-сюда по улице. Представляем что мы профессионалы, и сотни фанатов болеют за нас на стадионах. Я пинаю его к Картошке, его перехватывает Бегби. Конус проскальзывает между фонарём и линией зданий. ГООЛ! Я хлопаю "пять" им обоим, хоть мы и понятия не имеем кто тут в чьей команде. Только Томми не хватает.

Когда меня всё это заебало и я откололся от своих корешей, замечаю, что Горелый прилип к витрине магазина Уотерстоуна. Задыхаясь как загнанный пёс и обливаясь потом, облокачиваюсь о стекло и пялю на то же, что и он. Они снова выставляют бестселлеры с яркими обложками. Надеются завлечь хотя бы скучающих домохозяек. Большинство мудаков в наше время лишь втыкают в видак, а книжные магазины до сих пор дерут втридорога с тех, кто не хочет деградировать окончательно.

— Одна хуйня… — бормочу я, стекло запотевает от дыхания.

Горелый похож на фиолетово-красное пятно. Рассечённая губа, распухшие, почти чёрные веки. И всё это дело в рамке из серо-зелёных волос, которые ещё неделю назад были ярко-красными.

— Мне нравится "Парфюмер", — он поворачивает голову и смотрит на меня, говорит тихо, почти нежно.

— Книга про ебнутого урода, который режет женщин, как скот?

Он пожимает плечами, накручивает прядь волос на палец.

— Ну, можно и так посмотреть. Знаешь, говорят, красота в глазах смотрящего.

Я не удивляюсь. Конечно ему нравится эта пошлая пародия на эстетику. В этом смысл бестселлеров, они пишутся для тех, кто думает: да я особенный. Я особенный. Он особенный. Этот конус тоже особенный. А у нас тут все, нахуй, особенные. Когда столько раз повторяешь это слово, оно перестаёт казаться настоящим. Превращается в пустой звук.

Он начинает втирать мне, что это, вообще-то, крутая книга, и вся происходящая в ней вонь это красота и любовь. Какая, бля, любовь? Я говорю ему что это всё хрень. Нет в нашем мире никаких “Они были чрезвычайно горды. Они впервые совершили нечто из любви”. Очередная ловушка для дебилов. Горелый ржёт надо мной, зубы у него блестят от крови. Заявляет, что любовь это просто ещё одно слово которым называют удовольствие, и раз я до сих пор жив, значит, я что-то люблю. Например героин. Но героин не умеет мне врать так же красиво как этот мудак.

Я называю его грязным извращенцем, который сам бы не прочь быть разорванным толпой обезумевших бомжей, насильников и маньяков. Он поднимает бровь и говорит, мол, хули я тогда к нему подкатил и двадцать минут "бла-бла-бла делаю", раз он такой мерзкий мудила. Лицо у меня краснеет. Я понятия не имею, что ему отвечать.

В меня впечатывается Франко, так сильно, что мне кажется я высру свои кишки, желудок и лёгкие. Горелый снова заливается, а потом убегает гонять Картошку и Дохлого с их конусом.

Мы допинываем этот заметно поёбанный конус до доков. Эта залупа как всегда полна орущих, пернатых крыс. Их мерзкие крики почти перекрывают гул машин, лишивших половину мужиков Лейта работы. Картошка пытается подманить эту тварь чипсами из кармана. Я говорю чтоб он прекратил, мало ли ещё какую хуйню подхватит. Билли однажды так хапанул кишечную палочку, потом дристал дальше чем видел, ещё и со всей семьёй потом поделился.

Дохлый отпихивает Картошку и сам тянется к птице:

— Цып, цып, цып, — теперь уже он мотыляет чипсиной перед тупым ебальником чайки.

— Блин, Сай, не трогай её, это самое, что она тебе сделала? — ноет Картошка.

— Давай, Саймон, хватай эту визжащую пизду! — ободряюще орёт Бегби.

Горелый с разгона влетает в Дохлого плечом, тот визжит как свинья, когда его тельце перегибается через перила. Он шлёпается в воду со звуком упавшего на газету говна. Чайка, умная сука, съебалась.

— ТЫ ЕГО УБИТЬ НА ХУЙ РЕШИЛ, МУДИЛА?! — ревёт Бегби, вцепившись Горелому в воротник.

Металлическое ограждение жалобно всхрипнуло под весом двух борющихся тех. Горелый вцепляется Бегби в лицо, как тёлка в истерике. Картошка лезет их разнимать, всё перемешивается. Я уже с трудом понимаю кто кого пиздит. Ограждение издаёт предсмертный скрип и обваливается к хуям. Кто-то из этих дебилов хватает меня за шкирку, утягивая вниз за собой.

В ушах мессиво из плеска и рёва. Бок ноет так, будто я пизданулся о бетон. Это тебе не бассейн, в нос бьет запах тухлятины с ржавчиной. Я пытаюсь выгрести, но вода маслянистая и вязкая, будто мазут. Выныриваю чтобы глотнуть воздуха и не вижу нихуя кроме белых брызг. Холод начинает просачиваться через алкогольное тепло как иглы без героина. Горло сжимается так, что я не могу вдохнуть. Я сейчас обблююсь и сдохну. Вот так все ожидают что ты, наркоша ебаный, откинешься от передоза или СПИДа, а ты захлёбываешься в блевоте и солёной воде. Наебал ожидания, бля.

Звуки тонут вместе со мной, я чувствую себя мухой, накрытой стеклянным стаканом.

Тёплые пальцы впиваются мне в предплечье, выдирая из воды. Когда я оказываюсь на поверхности, башке становится ещё холоднее. Я отплёвываюсь, но эта жижа уже покрыла все поверхности во рту масляной плёнкой. Горелый дотягивает меня до причальной лестницы. Задубевшие пальцы не слушаются, соскальзывают с ржавого, покрытого водорослями металла. Я с усилием вытягиваю своё дрожащее тело на сушу.

У меня пиздец слезятся глаза. Мы выглядим так словно нас бросили в мясорубку. Рубашка Бегби наполовину пропиталась его же кровью, бок разрезан какой-то хуетой, торчавшей из воды. Он держит громко матерящегося Дохлого за плечо, чтобы тот не дергался, пока Горелый ножом ковыряется у него в бедре. Вторая рука у него болтается плетью, видать вывихнул пока дергал меня из воды. Рядом с этой нелегальной операцией, упершись руками в колени, блюёт Картошка. Меня изнутри колотит.

Раздался победный мат, Горелый выковырял из Дохлого обломок.

Только тогда Бегби посмотрел на меня, схватил и втянул в эту мокрую, дрожащую кучу. Одежда неприятно чвякает, пропитанная холодной водой. Я не знаю, что хуже, сдохнуть от холода или чувствовать Франко прислонившегося к твоей спине. Дохлого он подминает себе под бок, чуть не придушив. К Горелому липнет Картошка, но он жмётся к моему боку. Просовывает здоровую руку между мной и Бегби. Под кожу наконец начинает просачиваться тепло.