Зачем репрессировали "своих"?

При рассказе о биографиях деятелей советской еврейской улицы мне, как правило, волей-неволей приходится затрагивать тему репрессий. В комментариях в группе ВК один из подписчиков, мой коллега по историческому цеху Евгений Синин, задал вопрос: «Зачем класть зазря столько своих преданных делу людей?». Изложу свой ответ в виде тезисов, как предварительный результат многолетнего изучения множества источников по данной теме (в частности, связанных с историей типографии и издательства «Дер Эмес», но не только).

1. Прежде всего, вопрос «зачем» подразумевает, что мы как бы заранее отождествляем себя с субъектом принятия решений, уверены в том, что понимаем и разделяем его логику, и считаем, что получившийся результат противоречит этой логике, не укладывается в неё. Думаю, здесь более уместен вопрос «почему», так как он предполагает взгляд со стороны (хотя полностью отстранённо никто, включая меня, относиться к подобным темам не способен).

2. Затем нужно разобраться с тем, что такое «преданность делу». И здесь под маской примерно одинаковой риторики могут скрываться разные типы лояльности, в зависимости от того, что понимать под словом «дело»:

идейный: «дело» – это реализация Идеи, я привержен ей и поэтому являюсь частью Коллектива, который ставит себе целью её реализацию. Я готов делать всё, что, по моему убеждению, способствует этой цели;
групповой: «дело» — это то, что делает Коллектив, то есть сообщество людей, которых я считаю «своими» (это может быть и партия в целом, и более узкий круг «старых партийцев», с которыми мы вместе были в подполье, на фронтах Гражданской войны и т. д.). Я готов делать всё, что Коллектив сочтёт нужным делать для реализации Идеи. Здесь преданность Коллектива Идее принимается за аксиому и выносится за скобки;
корпоративный: «дело» — это то, что велит делать Начальство. Я готов делать всё, что мне поручено сверху, потому что я хороший исполнитель и верный слуга. Здесь вместо Коллектива — корпорация, организованная по принципу иерархии, а Идея признаётся значимой лишь в той степени и форме, в какой её преподносит Начальство;
эгоистический: «дело» — это то, что позволяет мне продвинуться наверх, улучшить своё материальное и социальное положение. Я готов делать всё, что поможет мне в достижении этой цели. Если ради этого нужно служить (или делать вид, что служишь) Идее, Коллективу, Начальству, то я буду это делать, но ровно в той степени, в какой мне этого выгодно и до тех пор, пока мне это выгодно.

3. Перечисленные выше варианты лояльности являются т.н. идеальными типами, в реальности все они могут в разных пропорциях совмещаться в одном и том же человеке и/или постепенно, со временем переходить из одного вида в другой, как градиент. Систематизируя их, можно выделить два более общих типа лояльности: горизонтальный и вертикальный. При горизонтальной лояльности, к которой относятся «идейный» и «групповой» типы, человек воспринимает себя как часть Коллектива, союза единомышленников, к которому он присоединяется в силу своего свободного выбора, как равный к равным. При вертикальной («корпоративной») лояльности он мыслит себя в рамках иерархической системы, где есть верхи и низы, и низы подчиняются верхам не в силу убеждения, а в силу того, что верхи располагают административной властью. «Эгоистический» вариант лояльности может сочетаться со всеми остальными, но органичнее всего – с «корпоративным», потому что фактическим распределением материальных благ занимается Начальство, и оно может обеспечить тебя этими благами, а Идея и Коллектив сами по себе, без административных рычагов, этого сделать не могут.

4. К середине 1930-х годов в СССР совершается идеологический сдвиг, который проявился в самых разных сферах (особенно рельефно – в национальной политике): государство начинает мыслить себя в национальных границах и осознавать себя как самоценность, а не как переходный этап на пути к Мировой Коммуне. В глазах такого государства носители вертикальной лояльности представляются самыми благонадёжными, потому что их лояльность безусловна, они не задают никому, даже самим себе, никаких неудобных вопросов о несоответствии между Идеей (которая остаётся основанием легитимности нового режима) и реальностью, принимают как должное всё, что спущено сверху. Если они при этом руководствуются мотивами личной выгоды, то это тоже неплохо, потому что материальная заинтересованность делает их ещё более верными слугами; главное, чтобы знали меру и не подрывали общую стабильность Вертикали своими излишними аппетитами. А вот носители горизонтальной лояльности становятся потенциально опасными (вне зависимости от того, присутствует ли у них эгоистическая мотивация или нет). Ведь «преданность делу» для них означает «преданность Идее» или «преданность Коллективу», а не «преданность Начальству». Даже если они убеждены, что данное конкретное Начальство действует правильно, в них нет почтения к Начальству как таковому, нет чувства ранга, для них Начальство – это, страшно сказать, всего лишь рабочий инструмент, реализующий Идею и/или волю Коллектива. И если такой человек вдруг придёт к выводу, что действия Начальства в чём-то противоречат Идее и/или интересам Коллектива, то его лояльность может пошатнуться. Стало быть, такие люди не «свои», а потенциальные «чужие». В свете этого вывода становятся понятными и дальнейшие события.

5. Первыми под удар закономерно попадают еретики внутри партии, которые считают себя «преданными делу», но трактуют это «дело», т.е. Идею, иначе, чем Начальство. Вторыми – те, кто в прошлом был в той или иной степени причастен к оппозициям, а это уже намного более широкий круг. Они тоже считают себя «преданными делу» и внешне лояльны Начальству, но ни публичные покаяния, ни отмежевание от еретиков их не спасают, ведь усомнившийся однажды может усомниться снова (проблема т.н. «двурушничества» реально существовала и была неизбежна в условиях однопартийности; если церковь, то есть партия, не отделена от государства и вне её нет спасения, то любой верующий должен соблюдать требуемые ритуалы, вне зависимости от того, что он на самом деле думает про епископов и патриарха). Однако и ими дело не ограничивается. Потому что, во-первых, они плотно интегрированы в ткань советского общества и разных его структур, у них есть друзья, родные, знакомые, коллеги, подчинённые и покровители, которые имели с ними деловые и личные отношения, а значит, все эти люди тоже в группе риска, тоже могли заразиться еретическими мыслями. А во-вторых, как уже было сказано, под подозрением оказываются вообще все носители горизонтальной лояльности, включая тех, кто вполне искренне боролся с ересями и служил Начальству. Их лояльность сформировалась в прежнее время, когда партия ещё была Коллективом приверженцев Идеи, а не административной машиной в руках Начальства. Тем, кто делал и видел революцию, сложно привить чувство ранга. Для новых времён такая лояльность не годится. И некоторые из этих людей, наиболее чуткие к веяниям времени, начинают чувствовать себя «чужими среди своих» ещё до того, как к ним в дверь постучатся.

6. Репрессии против этих «своих», оказавшихся «чужими», – это, таким образом, не просто издержки «пальбы по площадям», не просто устранение отдельных людей, обоснованно или необоснованно обвинённых в нелояльности Начальству, а переосмысление самого понятия о «своих», утверждение нового типа лояльности – вертикального в противовес горизонтальному (этот механизм ещё в XIV веке описал арабский мыслитель Ибн-Хальдун). То, что прежде было фичей, становится багом, и, опять-таки, особенно наглядно это видно в сфере национальной политики: если раньше «политэмигрант» или «коминтерновец» это почётное звание, то теперь почти что заявка на арест. Речь шла о системной перекройке ткани советского гражданского общества. В ходе этого процесса устранялись целые структуры, сама деятельность которых по тем или иным причинам не укладывалась в новое понимание лояльности: Общество старых большевиков, Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, Общество пролетарского туризма и экскурсий, Союз эсперантистов, коммунистические университеты нацменьшинств Запада и трудящихся Востока, Коммунистическая Академия, национальные районы и сельсоветы, общественные организации целого ряда малых народов, их учебные заведения, газеты, издательства, культурные ассоциации, клубы, театры, кооперативы… Иногда это происходило в результате репрессий (тогда официальной причиной ликвидации называлась «засорённость врагами народа», то есть после искоренения врагов просто не оставалось достаточного количества кадров для работы), иногда предшествовало репрессиям, но общая тенденция достаточно хорошо прослеживается: должна остаться только одна Вертикаль, и никакой горизонтали, никаких даже потенциально альтернативных или автономных по отношению к Вертикали центров общественной и интеллектуальной самодеятельности, включая саму коммунистическую партию. Все горизонтальные связи, создающие некое неподконтрольное этой Вертикали единство, должны быть вытравлены и вырваны с корнем.

7. Разумеется, было бы упрощением сказать, что носители горизонтальной лояльности и члены ВКП(б), пострадавшие в годы репрессий, – это два полностью совпадающих множества. Среди первых были те, кто не пострадал (и это само по себе не делает их в чём-то виноватыми перед пострадавшими, просто кому-то повезло больше, кому-то меньше), а среди вторых были те, кто не относился к первым. Были среди репрессированных и «верные слуги» корпоративного типа (граница между групповой и корпоративной лояльностью вообще достаточно расплывчата), которые стали жертвами в силу своего социального и политического бэкграунда (старобольшевистского или небольшевистского прошлого, связей с ранее репрессированными). Были и «эгоисты», которых погубило чрезмерное честолюбие и властолюбие: в подвластных им сферах они вели себя как «маленькие царьки», сделав самих себя удобной мишенью для нападок сверху и снизу, «козлами отпущения» для скармливания недовольным массам в качестве «троцкистов» и «шпионов», кознями которых можно объяснить большие и малые «недостатки механизма». Более мелкие дельцы, которые расталкивали друг друга локтями, чтобы пролезть наверх, также оказывались среди пострадавших: либо потому, что топили друг друга, либо потому, что поставили не на ту лошадь, связав свою карьеру с каким-нибудь сановником, который впоследствии оказался «врагом народа». Здесь также велика роль случайности, потому что в принципе все связаны со всеми, и при желании компромат можно было найти на каждого более-менее политически активного коммуниста (так что положение беспартийного при прочих равных условиях в эти годы было определённо безопаснее). Но общий тренд, так или иначе, прослеживается: сущность коммунистической партии окончательно поменялась. Из инструмента преобразования мира партия стала инструментом обеспечения власти. Все, кто казался или был негоден для выполнения этой функции (а заодно какое-то количество тех, кто подвернулся под горячую руку), были устранены.

8. Так что, возвращаясь к исходному вопросу, можно сказать, что ответ на него зависит как от понимания термина «преданность делу» (как показано выше, под этой формулой могут скрываться самые разные мотивации), так и от целеполагания. Ведь, чтобы оценить, «зазря» или «не зазря», нужно понимать, что является целью. Если считать целью обеспечение стабильности Вертикали и воспитание лояльности ей, то с этой точки зрения репрессии, невзирая на «отдельные перегибы», были весьма эффективны. Они так успешно деполитизировали партию, так надёжно выдрессировали в ней (говоря о структуре в целом, а не об отдельных людях) беспрекословное послушание верхам и выученную беспомощность, что, когда в 1991 году у Начальства в очередной раз поменялась концепция, могучая 19-миллионная организация рассыпалась, как карточный домик. Её осколки, некоторые из которых дожили до сих пор, вот уже несколько десятилетий успешно воспроизводят власть одних и тех же несменяемых вождей, а в масштабах страны вертикальная лояльность оказалась весьма полезным инструментом и для нового Начальства, пришедшего на смену прежнему (точнее, вылупившегося из прежнего).

Если же считать целью коммунизм – то, по-моему, комментарии излишни.