О хлебе, разбойниках и тефтелях
Мне было немного лет, я еще даже в школу не ходила. Стояло и бесконечно, как это бывает только в детстве, тянулось лето. Которое я, по сложившейся семейной традиции, проводила у бабушки в городе Балашов, в Саратовской области.
Времена были другие - дети много времени проводили «во дворе» : праздно сидели на лавочках, строили шалаши, лазили по гаражам, оврагам и болотам, играли в казаков-разбойников.
«Казаки-разбойники» я обожала – видимо, уже тогда проявлялась любовь к бегу. А вот гаражи и овраги обходила стороной. Ребенком я была трусливым, насквозь маминым. Больше всего любила читать и учиться. Велосипедов, коньков и хулиганств - ничего это у меня в детстве не было. Да, я была очень послушным и удобным ребенком. Взрослая Оксана не сильно ушла от той маленькой девочки.
Но мне очень хотелось быть хоть немного такой же - смелой и живой, как те ребята, что гонялись у бабушки во дворе и постоянно генерировали, как сейчас бы сказали, контент.
Одно из популярных развлечений было - прыгать с высоких перил. В торце дома, который стоял напротив бабушкиного, располагался продуктовый магазин, куда ходили все жильцы нашего района. Дом был старый, с убедительными каменными ступенями и широкими каменными же перилами, которые вырастали прямо из пола. Высота - метр, ну, полтора. На них можно было встать обеими ногами. Ребята и вставали, а потом прыгали вниз - спускаться по ступенькам было слишком просто и скучно.
В тот злополучный день я была дома со своей крестной, которая готовила обед и послала меня в магазин за хлебом. Исполнив поручение, я вышла из магазина и огляделась - на улице никого не было. Внизу, сбоку от лестницы, припаркована машина. Я посмотрела на эти перила, которые стояли молчаливым укором моей трусости, и подумала, что момент настал. Сейчас, пока никто не видит, нужно попробовать спрыгнуть. Если не получится, об этом никто не узнает. А если я прыгну - то буду потом прыгать со всеми и уже ничего не бояться.
Было очень страшно. Я встала на перила, подошла к краю, еще немного поколебалась и сделала прыжок. К сожалению, сумка с продуктами зацепилась за что-то, и я неуклюже (и, скорее всего, больно) приземлилась на асфальт внизу - аккурат под колеса отъезжающей машины. Полежав минуту, я встала - правая рука безвольно повисла, а из глаз брызнули слезы.
Трюк не удался. Я поплелась домой через двор, где на лавочке сидели мальчишки. Плакать перед мальчишками было нельзя, поэтому я утерла сопли здоровой левой рукой и молча прошла мимо них.
Дома крёстная не стала слушать жалоб на то, что у меня болит рука. Подозревая меня во лжи с целью избежать борща, она, используя весь свой авторитет, заставила меня этой самой правой рукой съесть целую тарелку супа, а потом даже помыть посуду. И только заметив, что локоть неестественно вывернулся в другую сторону, вызвала Скорую.
У меня оказался очень сложный перелом с каким-то даже воспалением, потому что ближайшие несколько недель я провела в больнице. Я была еще маленькая, поэтому мама лежала вместе со мной и читала мне книгу про Карлсона. Фрагмент о том, как Фрекен Бок готовила тефтели, так сильно запал мне в память и душу - я помню запах этих тефтелей, тепло маминой руки, мамин голос, - что эта часть мировой литературы теперь навсегда ассоциируется у меня с маминой любовью.
Еще я помню, как дедушка, навеселе, приносил в палату огромный торт-мороженое, который мне было нельзя, потому что я без конца температурила. Но я все равно любила и дедушку, потому что все ребятишки в палате с удовольствием этот торт уплетали и смеялись чему-то.
После был гипс и долгий период восстановления и разработок - нужно было ходить в больницу и делать болючие упражнения (почему-то ставя локоть в таз с водой). Лето было потеряно. И еще около года я не могла дотянуться рукой до плеча.
Мама, конечно же, спрашивала, что случилось. Но я молчала как партизан, потому что была уверена, что за такой поступок мне вполне могут сломать вторую руку. Поругать, в общем. Рассказать маме эту историю я решилась уже, когда мне перевалило за тридцать.
О моем героическом провале не узнали и те ребята на лавочке. Для них я осталась скромной пухлой девочкой с двумя черными косами, которая никогда не лазила с ними по крышам гаражей и всегда шла домой вовремя. Впрочем, через какое-то время меня перестало волновать их мнение – в самом начале очередных каникул дедушка умер, и я перестала выходить из дома, боясь оставить бабушку одну. Друзей у меня не осталось, а в августе, когда мама с папой приехали забирать меня в школу, я уже отказывалась снимать черный платок и всерьез собиралась уходить в монастырь. Мне было 12.
Скоро мне 38, и те перила из своего детства - которые, кстати, уже давно разобрали, я все еще иногда вспоминаю. Когда думаю о том, что настоящая смелость - это быть собой, а самый большой риск - никогда собой не стать. Так и оставшись стоять с тем самым пакетом.
