Социалистическое соревнование.

Часть I. Рождение стального Бога

Конец 1920-х годов. Советский Союз стоял на пороге рывка в новую эпоху. НЭП – та самая передышка, которая с 1921 года позволяла мелким торговцам и крестьянам дышать, – начала уступать место индустриализации. Первая пятилетка (1928–1932), утвержденная в апреле-мае 1929 года, была не просто экономическим планом – это был акт объявления войны законам рынка. Война ловушке нищеты. Власти решили, что конкуренция, этот «стихийный хаос» капитализма, должна быть заменена чем-то более чистым, волевым. Так в душных кабинетах Кремля и в грохоте цехов родилось социалистическое соревнование.

Британская энциклопедия сухо констатирует, что первый пятилетний план охватывал 50 отраслей и очень скоро превратился в идеологическую дубину, в «набор показателей, которые можно бесконечно поднимать вверх». И цифры действительно ползли вверх, ломая всевозможные представления об экономике. С 1928 по 1932 год валовая продукция крупной промышленности взлетела с 15,66 млрд рублей до 34,3 млрд, достигнув 219% от уровня 1928 года. Тяжелая промышленность, сердце военной машины, росла еще быстрее — 331%. Страна, отстававшая от передовых держав на 50–100 лет, пыталась пробежать это расстояние за одно десятилетие.

Именно здесь, на стыке металла, пота и утопии, появляется социалистическое соревнование.

Часть II. Основы социалистического соревнования

Задолго до того, как слово «стахановец» стало сакральным, у истоков этой религии стоял человек, которого современники называли «поэтом рабочего удара», – Алексей Капитонович Гастев. Основатель и бессменный руководитель Центрального института труда (ЦИТ), Гастев проповедовал идею, от которой веет холодом индустриального ада: превратить рабочего в машину, а его движения – в «биомеханику нового общества». В своей работе «Как надо работать» он выводил почти военную дисциплину труда, где нет места лишним мыслям, а есть только рациональность, точность и удар. Его ЦИТ был лабораторией, где из плоти и крови пытались создать идеальный винтик для громадного советского механизма. Сам Гастев называл этот институт своим «последним художественным произведением».

Но даже этому пророку научной организации труда (НОТ) не суждено было пережить созданную им идею. В 1938 году он был арестован, а затем расстрелян в годы Большого террора.

Часть III. 102 тонны: героизация рекорда

31 августа 1935 года стал точкой невозврата: мир увидел, на что способен человек.

Советская пресса захлёбывалась от восторга: забойщик шахты «Центральная-Ирмино» Алексей Стаханов за смену (5 часов 45 минут) добыл 102 тонны угля, превысив норму в 14 раз. Но это не был подвиг героя-одиночки. Пока один человек, обливаясь потом, вгрызался отбойным молотком в пласт, бригада подсобников (крепильщики и откатчики) обслуживала только его, освобождая героя от «побочных» функций. Это был не просто труд, а тщательно организованный процесс. Парторг шахты Константин Петров и редактор многотиражки фиксировали каждую секунду этого трудового подвига.

Искра попала в пороховой погреб. Всего через несколько дней рекорд был смят новыми титанами: Дмитрий Концедалов выдает 125 тонн, а забойщик из Горловки Никита Изотов, словно демон, вырывает из недр 241 тонну. Позже, 1 февраля 1936 года, Изотов сотворит нечто невообразимое – 607 тонн за 6 часов. Сам Стаханов, чтобы не остаться в тени, через месяц поднял планку до 227 тонн.

Вакханалия цифр перекинулась на другие отрасли, обретая сюрреалистические черты. Машинист Петр Кривонос, за два месяца до Стаханова, вел составы с безумной скоростью, превышая нормы вдвое. В полях девушки-свекловичницы во главе с Марией Демченко давали клятву собрать по 500 центнеров с гектара, собирая по 523 центнера. А хрупкая Паша Ангелина, первая трактористка Союза, на железном звере вспахивала по 795 гектаров при норме в 497.

Часть IV. Ливень

Государство осыпало своих ударников дарами, превращая бывших крестьян в трудовую элиту. Стаханову выдали квартиру с телефоном, мягкую мебель, два именных места в кино и даже бричку с кучером и серым в яблоках конем по кличке Букет. Он стал мировой звездой, его портрет поместили на обложку журнала Time, а газета «Правда» сделала из него икону. К 1948–1952 годам масштаб награждений превратился в вакханалию признания: около 6000 героев Социалистического Труда, и большинство из них – работники сельского хозяйства. Всего же за историю СССР звания Героя Социалистического Труда удостоились свыше двадцати тысяч человек, из них 201 – дважды, 15 – трижды.

Но у ливня была обратная сторона.

Часть V. Штурмовщина

Теневой стороной стахановского движения была штурмовщина. Это авральная, поспешно осуществляемая работа в конце планового периода. Такая погоня за рекордами обернулась сверхэксплуатацией техники, ее быстрым износом, перерасходом сырья, ростом сверхурочных, а главное – падением качества продукции. В СССР явление это признавалось и подвергалось критике в СМИ.

Справедливости ради, данное явление присуще всем предприятиям любых экономических укладов, использующих плановые показатели. Штурмовщина даже была отмечена на некоторых североамериканских заводах, в частности Ford и McDonnell Douglas. В ряде случаев это привело к катастрофе в 1970–1980-х годах самолётов DC-10.

Помимо штурмовщины, стахановское движение неизбежно вело к повышению норм. Иногда чрезмерно. Уже это приводило к текучке кадров. А в 1938 году текучесть рабочей силы приняла катастрофические размеры. В ответ власть ужесточила меры: в декабре 1938 года ввели увольнение за три опоздания и выселение, в 1939 году – трудовые книжки, а в июне 1940 года – тюремное заключение на срок от 2 до 4 месяцев за самовольный уход с предприятия.

Часть VI. Итог: два лика одной эпохи

С одной стороны, оно дало стране язык трудовой мобилизации, технической дисциплины и публичного уважения к труду, соединив моральное признание с материальной выгодой. С другой – наглядно показало, что без честных норм и защиты работников любое соревнование превращается в марафон на износ. Оно перестает быть двигателем и становится паровой трубой, которая шипит, но уже не крутит станок.