Менеджер по связям с реальностью

Если быть до конца откровенным, я всегда относился к психологии с некой двойственностью. Пусть она и могла показаться скучной, я никогда не видел в ней мёртвую академичность: там, где другим виделись сухая аналитика и термины, я чувствовал человеческую душу. Для меня это было нечто иное: искусство жизни, философия существования, способ задавать себе вопросы и искать ответы - иногда мучительно долго, иногда на ощупь, но всегда свои собственные. В этом я и вижу её ценность. Да, психология не универсальна и не едина для всех. Она удивительно лична и всегда уникальна для каждого из нас.
Я всё чаще прихожу к пониманию, что лучшее место для её изучения вовсе не университетские аудитории. Лучшие классы - это дом, семья и наша повседневная жизнь. С детства мы как-то должны обучиться главным вещам: как проживать утраты и боль, как удерживать связь с теми, кто дорог, как слушать и быть услышанным, как оставаться на плаву в тяжёлые времена. Но увы, редко родители и учителя знают, что именно нужно ребёнку. Чаще они передают то, что получили сами - иногда знания, чаще травмы. Так и передаются из поколения в поколение старые истины и старые ошибки. Петрановская однажды назвала это «травмой поколений». Думаю, она права.
Иногда я задумываюсь: может быть, нынешний всплеск интереса к психологии - это и есть первый шаг к иному будущему? Возможно, нашим внукам и правнукам терапия понадобится меньше, чем нам. А может быть, сама профессия изменится: часть её возьмёт на себя искусственный интеллект. Уже сегодня new age-психологи с азартом придумывают промты для чат-ботов поддержки. Но это так, разговор о будущем.

Моё детство было другим. У меня не было рядом того, кто объяснил бы, как справляться с трудностями. Те, кого я любил, уходили слишком рано. Те, кто оставался, редко интересовались мной. Я взрослел сам - без опоры, без наставников. Как дикое растение, пробивающееся сквозь асфальт. Возможно, именно поэтому я тянулся к книгам. Я читал, узнавал имена, собирал осколки знаний, мечтал. Когда повзрослел, начал развлекать себя книгами по бизнес-психологии, коммуникациям, «правильным отношениям». Но при всём этом, глубже всего во мне жило простое кредо - жить с открытым сердцем.
Я всегда выбирал открытость. В спорте, как и в жизни, это означало, что иногда, с таким подходом к жизни, тебе достаётся. Но открытость — это не слабость, а иной вид стойкости. Она оставляет шрамы, но именно они делают тебя живым и настоящим.

Я занимался плаванием двенадцать лет, выполнил кандидата в мастера спорта. Но если быть честным, плавать я не любил. Совсем. Бесконечные тренировки, сборы, жизнь по расписанию — всё это больше напоминало фабрику по производству солдат, чем школу для формирования личности. Поддержки ни от тренеров, ни от родителей я не чувствовал. И постепенно понял: система заботится о результатах, но не о человеке. Возможно, именно поэтому так живуч стереотип о «не умных спортиках». Возможно, именно поэтому слишком часто в спорте забывают о душе.
Позднее был американский футбол. В футболе особенно ясно открылось, как работают иностранные тренеры. Их подход был другим, живым. И тогда у меня появилось представление о том, каким должен быть настоящий наставник. Но и здесь были разочарования. В 2015-м моя команда начала распадаться, а тренеры оставались безучастными. Я ушёл. Ушёл как игрок, хотя отдал футболу почти двадцать лет.

Оценивать себя как спортсмена я не берусь. Но знаю одно: всё, чего я достиг, было сделано честно, без опоры на наследственность или особенные задатки и преференции. Единственное моё преимущество заключалось в другом: я любил то, чем занимался, и отдавался этому до конца, порой жертвуя всем остальным. Конечно, я завидовал тем, кому всё давалось легко. Конечно, я задавал вопросы тренерам. Но постепенно во мне сформировался главный вывод: я очень ясно увидел, как нельзя воспитывать спортсмена. Каким нельзя быть с человеком. В 2016-м я попробовал себя в роли наставника. Сначала пришёл один игрок, через месяц уже пятеро. Я делился всем: техникой, пониманием игры, умением читать поле и соперника. Но главное - я делился собой.
Кому-то это помогло: они брали знания, развивали их, шли дальше. Кто-то сдавался. И вот именно за этих сдававшихся я переживал особенно остро. Потому что за их отказом я видел не только усталость или лень. Я видел боль. Сомнение. Потерю веры в себя.
Именно эти ребята подвели меня к изучению спортивной психологии. Я снова и снова спрашивал себя: почему одни, лишённые всякого «таланта», уходят в спорте так далеко, а другие, наделённые всеми возможными дарами начиная от генетики, заканчивая социальным и финансовым положением, сходят с дистанции? Я до сих пор не знаю ответа. Может быть, его и нет. Но именно этот вопрос и ведёт меня дальше. Психология начинается не там, где находятся формулы и аксиомы, а там, где мы остаёмся с живым вопросом - и продолжаем искать.

Прошло время. Здесь я не буду вдаваться в подробности. Скажу только: я получил лицензию тренера по плаванию на открытой воде от WOWSA. Всё больше времени уходило в триатлон и плавание на открытой воде, и всё реже я возвращался к футболу. Казалось, будто я оставляю спорт позади, будто дверь в него захлопнулась окончательно. Но теперь я понимаю: двери не закрываются. Они просто ведут в другие комнаты.
Я открыл небольшой бизнес, уехал из России. И чтобы не прожигать жизнь, решил вложить силы в себя и в свою старую, почти детскую мечту. Я поступил в Real Madrid Graduate School. И именно там начался новый виток.
Атмосфера здесь была особенной. Мне было сорок, и я вдруг обнаружил, что я — один из самых младших на потоке. Да и подход здесь был немного другой, здесь спорт рассматривался не как набор приёмов и рекордов. Его рассматривали как культуру, как мировоззрение, где рядом с физиологией и тактикой стоят философия и психология. Мы разбирали саму сущность спорта: на чём держится атлет и что формирует тех, кто его окружает.
Именно здесь я встретил коллегу — немецкого психотерапевта. На одной из конференций она впервые упомянула направление, звучавшее для меня почти экзотически: нейролингвистическое программирование. Конечно, я слышал о нём раньше. В девяностых, в России, НЛП казалось чем-то вроде красивой вывески для «отъёма денег у доверчивых». Но, узнавая больше, я не подозревал, что его корни уходят и в гештальт-терапию, и в эриксоновский гипноз, и в семейную терапию.
На семинаре в Риме у нас был продолжительный разговор на тему инструментария спортивного психолога: мы обсудили почти все подходы, которые можно применить в этой специализации — КПТ, РЭПТ, гипноз, визуализацию и, конечно же, НЛП. Эти дни оказались переломными. Мы говорили о том, как язык формирует восприятие, как убеждения управляют результатом, как сам путь атлета нуждается в архитектуре. Она делилась историями: как одно правильно поставленное «если» открывает проход там, где раньше была стена. Как, пройдя по линии жизни, можно обнаружить ресурс. Как устроен новый код НЛП.

Позднее я оказался на конференции Федерации спортивных психологов Европы. Одна из секций этой встречи была посвящена НЛП. Там обсуждали его как инструмент: для настройки, для преодоления страха и тревоги, для выхода за пределы привычных барьеров. И именно там я впервые почувствовал: это не теория. Это - мостик. Мостик между опытом спортсмена и его внутренней жизнью.
После этого пути назад уже не было. Я завершил магистратуру в Мадриде, вернулся в Россию и поступил в Институт психотерапии и клинической психологии. Началась долгая дорога, которая привела меня к высшей ступени НЛП, званию Тренера, самого высокого уровня в этом направлении.

Что же меня так увлекло? Думаю, прежде всего философия. Ведь НЛП - это не только техники, это взгляд на реальность. Его основатели Бэндлер и Гриндер, лишь собрали в целое всё то, о чем говорил Коржибски, использовали в своей терапии Сатир, Перлз, Эриксон.
И именно философия базовых пресуппозиций НЛП помогла мне многое сложить в цельную картину.
К примеру, некоторые из них:
У каждого есть своя карта мира, и карта — не территория. Мы реагируем не на саму «реальность», а на её образ (модель) сложившийся из наших знаний полученных на протяжении жизни. Стивен Хокинг объясняя понятие "моделезависого реализма" говорил именно об информационно-речевой модели мира.
Если один может что-то сделать, значит, и другой способен этому научиться. Моделирование опыта — суть НЛП. Если что-то может достичь один, то его опыт можно смоделировать, воспроизвести и поделиться с другими.
За любым поведением человека стоит позитивное намерение, даже если оно скрыто или искажено.
Значение коммуникации – это реакция, которую она вызывает, а не реализация намерения коммуницирующего.

Нет ошибок, есть лишь обратная связь.

На первый взгляд — банальности. Но если попробовать прожить их, восприятие меняется. Я вспоминал коллег, друзей, спортсменов и тренеров, с которыми работал: упрямых, ранимых, блистательных и слабых. И видел, как эти «банальности» работают. Когда принимаешь, что каждый живёт в своей карте, становится легче слышать другого. Когда осознаёшь, что поражение — это лишь обратная связь, а не конец, появляется пространство для роста.

Для меня НЛП стало не техникой воздействия, а способом внутренней экологии. Оно учит слышать язык другого, замечать его программы, открывать новые стратегии там, где прежде был тупик. Оно не даёт готовых ответов. Оно лишь приоткрывает дверь в пространство, где человек может искать их сам.

АВ