Воображаемые сообщества Бенедикта Андерсона - противоядие против "официального" национализма
В наше время в России происходит расцвет национализма в худшей его форме - национализма государственнического, "официального" - как его называет Андерсон (или как его иногда называют в наших кругах - красного национализма). Национализм обладает большой силой влияния на людей. Какая еще идеология вдохновляла такое количество людей добровольно отдать свою жизнь за нее? Государство не может не использовать эту силу для мобилизации граждан на какие-то действия в своих целях. Несмотря на то, что вроде как слово национализм в чиновничьем языке у нас и ругательное, наше государство активно использует его в своих целях. Чтобы не поддаться на эти манипуляции нужно понимать с чем мы имеем дело. В этом может помочь разобраться эта книга.
Автор разбирает сущности национализма и нации под разными углами, через историю, социологию, антропологию и даже литературоведение. Рассматривает его историю, воплощение национализма в разных регионах, в разное время. Андерсон возможно самый известный представитель такого направления в изучении национальностей как конструктивизм. Его определение нации как "воображаемого сообщества" уже стало классическим и вошло в обиход людей, интересующихся политикой - оно противостоит навязываемому нам представлению о нации как чему-то объективно данному, чему принадлежим мы как "часть команды, часть корабля". Уже само определение дает более трезвый взгляд на нацию. Национализм благодаря своей силе может быть, как одним из сильнейших союзников сторонников свободы, так и в "официальном" своем виде одним из злейших врагов.
У меня немного смешанные чувства после прочтения. С одной стороны, книга, конечно, интересная и полезное, о чем я написал выше. С другой стороны, многие мысли из этой книги я уже слышал из-за того, что нахожусь в круге людей интересующихся тематикой национализма. И из-за чтения и просмотра того же Пожарского, главного борца за адекватный, либертарный национализм в рунете.
Кроме того, тому ради чего я взялся за чтение книги, а именно тематике политики памяти оказалось уделено небольшое внимание, в основном в последней главе "Память и забвение".
Ну а вот несколько мыслей из книги, показавшихся мне интересными (или по крайней мере те, что сохранились в заметках), некоторые просто в виде цитат:
1. Понятие нации и его парадоксы
Прежде чем обратиться к поставленным выше вопросам, видимо, будет целесообразно вкратце рассмотреть понятие «нация» и предложить его рабочее определение. Теоретиков национализма часто ставили в тупик, если не сказать раздражали, следующие три парадокса: (1) Объективная современность наций в глазах историка, с одной стороны, и субъективная их древность в глазах националиста — с другой. (2) С одной стороны, формальная универсальность национальности как социокультурного понятия (в современном мире каждый человек может, должен и будет «иметь» национальность так же, как он «имеет» пол), — и с другой стороны, непоправимая партикулярность ее конкретных проявлений (например, «греческая» национальность, по определению, есть национальность sui generis). (3) С одной стороны, «политическое» могущество национализмов — и с другой, их философская нищета и даже внутренняя несогласованность. Иными словами, в отличие от большинства других «измов» национализм так и не породил собственных великих мыслителей: гоббсов, токвилей, марксов или веберов.
...На мой взгляд, все станет намного проще, если трактовать его так, как если бы он стоял в одном ряду с «родством» и «религией», а не «либерализмом» или «фашизмом».
...Таким образом, поступая так, как обычно поступают в антропологии, я предлагаю следующее определение нации: это воображенное политическое сообщество, и воображается оно как что-то неизбежно ограниченное, но в то же время суверенное.
Введение книги начинается с исторического примера, служащего аргументом в пользу силы националистического мировозрения. Не задолго до написание книги одна за другой произошли войны между марксисткими режимами Вьетнама, КНР и Камбоджи. Это пример того, как (вроде бы) интернационалистическому по своей сути марксизму не удалось побороть национализм, наоборот логика национализма подмяла под себя логику марксизма и привела к войнам между идеологически близкими соседями.
3. Национализм был бы невозможен без изменения восприятия времени.
Пожалуй наиболее сложная мысль, которую я сам не до конца понял. Вы возможно слышали, что при переходе от средневековья к модерну люди изменили свое восприятие времени, оно перешло от циклической к линейной схеме (или спиральной). Вот это про это вот все. Андерсон показывает на примерах текстов романов и газет, как этот переход происходил. Но мне еще нужно будет погрузится соответствующую литературу, чтобы лучше понять эту мысль.
4. Национализм ближе к религии, чем к идеологии.
У современной культуры национализма нет более захватывающих символов, чем монументы и могилы Неизвестного солдата. Публичное церемониальное благоговение, с каким относятся к этим памятникам именно в силу того, что либо они намеренно оставляются пустыми, либо никто не знает, кто внутри них лежит, поистине не имеет прецедентов в прежней истории1 . Чтобы почувствовать всю силу этой современности, достаточно представить реакцию окружающих на этакого любознательного эрудита, который бы «раскрыл» имя Неизвестного солдата или стал настойчиво требовать, чтобы в могилу положили настоящие кости. Вот уж поистине кощунство странного, современного типа! Однако несмотря на то, что в этих пустых могилах нет ни поддающихся идентификации смертных останков, ни бессмертных душ, они прямо-таки наполнены призраками национального воображения. (Вот почему так много разных наций имеют такие могильные памятники, не испытывая при этом ни малейшей потребности уточнять национальность тех отсутствующих, которые в этих могилах покоятся. А кем еще они могут быть, как не немцами, американцами, аргентинцами?..)
Культурное значение таких памятников становится еще более ясным, если попытаться представить себе, скажем, Могилу неизвестного марксиста или Памятник павшим либералам. Можно ли при этом избежать ощущения абсурдности? Дело в том, что ни марксизм, ни либерализм не слишком-то озабочены проблемой смерти и бессмертия. И если националистическое воображение проявляет такую заботу, то тем самым предполагается его тесное духовное родство с религиозным воображением. Поскольку родство это никоим образом не случайное, возможно, полезно будет начать рассмотрение культурных корней национализма со смерти как самой последней в широком ряду фатальностей.
Необычайная жизнеспособность буддизма, христианства или ислама на протяжении многих тысячелетий и в десятках самых разных общественных формаций свидетельствует об их творческой отзывчивости ко всеподавляющему бремени человеческих страданий — болезней, увечий, горя, старости и смерти. Почему я родился слепым? Почему парализован мой лучший друг? Почему умственно отстала моя дочь? Религии пытаются дать всему этому объяснение. Великая слабость всех эволюционно-прогрессистских стилей мышления, в том числе и марксизма, состоит в том, что они отвечают на такие вопросы раздраженным молчанием
В то же время религиозное мышление откликается различными способами и на смутное ожидание бессмертия, как правило, посредством преобразования фатальности в преемственность (карма, первородный грех и т. д.).
...Век Просвещения и рационалистического секуляризма принес с собой свою собственную современную темноту. С ослаблением религиозной веры страдания, которые вера отчасти приглушала, отнюдь не исчезли.
...Если что и требовалось в то время, так это секулярная трансформация фатальности в преемственность, а случайности — в смысл. Как мы позднее увидим, мало что было (и остается до сих пор) более подходящим для этой цели, чем идея нации.
...Национализм обладает магическим свойством обращать случай в судьбу. И мы могли бы сказать вместе с Дебре: «Да, что я родился французом — совершенно случайно, но, в конце концов, Франция вечна».