⋆ ˚｡⋆୨ ʚɞ ୧⋆ ˚｡⋆
𝑪𝑯𝑨𝑹𝑨𝑪𝑻𝑬𝑹
Хотел ли Всевышний создать строго черно-белый, праведный мир, где на каждое проявление зла отмерено равное количество добра, а на каждого грешника приходится свой святой? Возможно. Иначе трудно объяснить сам замысел разделения на ангелов и демонов. С ангелами всё привычно: они безупречно хороши, испокон веков невидимо помогали человечеству, пока то складывало о них сказки. Демоны — каноничные плохиши, которыми веками пугали детей. В этой системе координат всё просто, гиперболизировано и до предела абстрактно. Но если полярность так очевидна, то не выходит ли, что именно человек — и есть тот самый хрупкий баланс между абсолютным светом и кромешной тьмой?
Как ни странно, будучи нефилимом, Илья всегда тяготел именно к людской толпе, а не к множеству небесных созданий. Его мать была чистокровным ангелом, пожалуй, самым добрым существом на свете, но её средний сын наотрез отказался наследовать эту стерильную святость. Ему претил навязанный порядок. Раздражала сама необходимость выбирать одну строгую сторону и следовать по одному пути всю свою далеко не короткую жизнь…
Свет и тьма перемешаны в каждом — если, конечно, отбросить чужеродных созданий. Однако признаться, даже у высших порой проскальзывают далеко не праведные мысли, тогда как у дьявольских отродий может внезапно блеснуть капля искреннего милосердия. Просто человечество привыкло судить поверхностно, и людям легче созерцать простой вымысел, не углубляясь в противоречивую суть вещей.
Уметь признавать собственные косяки, смотреть на них без прикрас и не отводить взгляд — это, по мнению Ильи, куда важнее любой наигранной непорочности. Искренность с самим собой и окружающими — редкий дар. Она так красива, но обывателю часто кажется неубедительной.
Век за веком Коряков не видит смысла во лжи. Не потому, что мнит себя праведником, просто врать — это тяжелый труд. Правда всегда звучит чище, ей не нужны подпорки и оправдания. Даже его музыка ведь не ради минутного впечатления, не для того, чтобы понравиться искушенной публике, а про право быть. Просто оставаться собой, попутно вытаскивая со дна чужие души. Выплеснуть наболевшее на бумагу. Пусть комом, пусть неловко и рвано. Пусть перед залом он предстанет растерянным, сомневающимся, спотыкающимся на каждом слове — зато настоящим. Зато он научит своего слушателя такой же обнаженной честности.
Душа у него устроена несложно — она не умеет притворяться. Да и глупо пытаться. Если не весело — брюнет не выдавит улыбку. Если не верит — ни за что не поддакнет ради вежливости. Почуяв фальшь, он скорее промолчит или молча отойдет в сторону, брезгуя тратить силы на пустые дискуссии. Спорить ему вообще лениво, ибо проще равнодушно кивнуть и остаться при своем мнении. Порой окружающие считывают это как резкость, даже как откровенную грубость. Но эта холодность идет не от злобы, а от глубокой усталости. От нежелания натягивать чужие маски, которые всё равно рано или поздно треснут по швам. Илья не станет чесать языком ради приличия, уж лучше выдержать неловкую паузу, чем подарить фальшивую гримасу.
Он слишком устал от чужих ролей. От долгих прелюдий, за которыми нет ни капли подлинного тепла. От светских диалогов, где каждый собеседник взвешивает на весах каждое слово, панически боясь оступиться и показаться неидеальным. И, возможно, именно этот дефицит масок сильнее всего притягивает к нему людей.
С близкими Илья преображается. Словно сбрасывает с плеч многотонный груз прошлого и наконец расправляет крылья (в переносном смысле, разумеется). В голосе просыпается легкость, которой не услышишь в обычные дни, и наружу проглядывает пацанское хулиганство, до этого прятавшееся в складках глухой усталости. В кругу своих он позволяет себе дурачиться. Нести откровенную чушь — особенно если под руку подвернется крепкий алкоголь. Тогда язык окончательно развязывается, и наружу вырываются такие нелепости, что он сам потом диву дается. Илья искренне хохочет над абсурдными, странными вещами, которые другие сочли бы дикостью.
Ирония вечно живет на кончике его языка, но она никогда не ранит насмешкой. Он шутит точно, метко. Иногда — мягко, по-доброму, а иногда так, что уши вянут у всей компании. Если в комнате взрывается хохот, можно не сомневаться — к этому приложена его рука. Он сотворит любую глупость, лишь бы заставить друзей улыбнуться, и сам разделит этот смех, потому что в такие секунды ему по-настоящему хорошо.
Но внутри, глубоко под кожей, копошится совсем иное.
И вечная грусть, которая не растворяется до конца даже в самые светлые моменты. Она просыпается глухими ночами, когда шум города стихает и нечем заглушить лавину мыслей. Тогда нефилим остается один на один с собой — а значит, с вопросами, на которые у мироздания нет ответов.
Зачем вообще нужна эта бесконечная жизнь, которая не оборвется и спустя столетия? В чем её конечный замысел? И неужели вся его судьба — лишь в том, чтобы вечно служить спасательным кругом для других, пока сам он идет ко дну?
В такие часы из памяти сами собой выплывают рваные осколки прошлого — всего того, что накопилось за долгие шестьсот лет скитаний. Меланхолия пожирает его целиком, медленно, словно черви…
К счастью, даже у того, кто привык спасать, есть свои проверенные методы выживания.
Первый «инструмент» — крепкий алкоголь, обжигающий связки и мягко притупляющий проклятую ясность ума. Какой-нибудь земной священник, застукав ангельское дитя за распитием бутылки Егермейстера, точно неистово перекрестился бы. Но пара глотков — и экзистенциальные вопросы теряют свою былую остроту. Еще пара — и на губах проступает подобие улыбки. Илья редко напивается в стельку и не ищет дешевого забвения на самом дне. Просто иногда внутри необходим контролируемый пожар, способный заглушить этот космический холод.
Второй «круг» — правильная компания. Люди, перед которыми не нужно фильтровать слова, подбирать интонации и казаться кем-то важным. Рядом с ними липкая тревога отступает, апатия рассеивается, а вековая грусть... Она никуда не исчезает, но становится тише. Обычным фоновым шумом, с которым вполне можно научиться жить.