[Партнер] 📖 Том 1 • Глава 2 (#6.1)
Доджин вышел из кабинета и повернул голову в сторону 1-й группы. Там было пусто. Время подходило к ужину, поэтому, видимо, все ушли есть.
Покинув отдел спецрасследований, он остановился перед лифтом. С сигаретой и зажигалкой в руке Доджин рассеянно следил за тем, как растут цифры на табло. Двери раскрылись, из кабины вышли люди. Он кивнул на приветствия проходивших мимо детективов и зашел внутрь.
Ногтем большого пальца Доджин лениво открывал и закрывал крышку старой газовой зажигалки. Она принадлежала еще его матери. Единственная вещь, которую та оставила, прежде чем уйти куда-то на другой конец земли. Доджин никогда не пользовался потрепанными вещами, но эту чинил раз за разом. Из чистого упрямства.
Способ, который выбрала его мать — оставить сына и сбежать — он не одобрял, но понимал. Арифметика была простой: уйти от отца сулило куда больше счастья, чем продолжать терпеть его рядом. Проблема заключалась в другом. Если уж бросать, так обоих, и если забирать, то тоже обоих. У нее было два сына, но одного она бросила, а другого забрала.
Когда Доджин остался один, биологический отец записал его как сына от своей законной жены. И однажды вручил эту зажигалку со словами:
— Твоя родная мать не то чтобы совсем тебя не любила. Просто меньше, чем твоего брата.
Чем же он в детстве уступал своему брату? Доджин думал над этим всю жизнь, но так и не нашел ответа. Как бы он ни старался стать лучше, мать так и не пришла за ним.
Благодаря этому уроку он усвоил, что любить меньше — то же самое, что не любить вообще. В конечном итоге тебя все равно бросят. Заодно у него появилось недоверие к чувству любви в любой ее форме. Если уж родная мать так быстро отпускает руку, кто вообще станет держать ее всю жизнь?
Пока он тонул в тягостных мыслях, раздался сигнал, и двери открылись.
Пройдя по коридору, Доджин шагнул в приоткрытую дверь на крышу, но внезапно замер. Скука и безразличие в холодных глазах медленно растаяли. Апатия отступила, и на ее место тут же хлынуло любопытство, словно вода, что заполняет аквариум. Далеко впереди на скамейке у самых перил сидел человек, сжавшись в комок.
Этот силуэт, который будто хранил в себе целую историю, перепутать с кем-то другим было невозможно. Доджин думал, что тот ужинает с остальными, но нет. Видимо, снова пришел смотреть на небо.
Крыша в управлении была закрытой зоной, и подняться сюда могли лишь сотрудники определенного ранга. Доджину нравилось уединение, поэтому он частенько приходил сюда покурить. И вот уже пятый раз за год он встречал здесь Хеджуна.
Всегда во время заката. Когда небесная синева окрашивалась в редкие цвета, словно вот-вот вспыхнет.
Вместо того чтобы спуститься обратно, Доджин прислонился к колонне за спиной, зажал сигарету в губах и щелкнул зажигалкой. Он смотрел так, будто глаза превратились в видоискатель: зафиксировался на Хеджуне и четко запечатлел контуры всего объекта.
Проследив за его рассеянным, чуть туманным взглядом, Доджин беззвучно выпустил дым и запрокинул голову. Над ним развернулось щедро раскрашенное небо. Наполовину синее, наполовину алое, завораживающее зрелище. Для него это был обычный закат, такой же, как вчера. О чем же думает Нам Хеджун, наблюдая, как догорает очередной день?
Доджин всегда был равнодушен к чужим переживаниям. Не видел в них ни пользы, ни ценности, а значит и причин интересоваться. Но то, чем жил этот одинокий человек, словно выцветший под мягким солнцем, то и дело цепляло его внимание.
На каждом месте преступления скрыты психологические зацепки. Слабости, которые Нам Хеджун обычно маскировал с отчаянным упорством, под оранжевыми лучами становились очевидными. Наверняка он сбежал подальше ото всех, чтобы спрятаться, но заливающий все вокруг закатный свет* всегда ловил его с поличным.
*От Сани. В оригинале здесь 만양 (манъян, 晚陽) — поэтичное, чуть старомодное слово для вечернего солнца, того мягкого света, что бывает на закате. Автор словно одушевляет закат: в корейском стоит падеж для живых существ (에게), будто такое солнце — это живой свидетель, который всякий раз замечает Хеджуна, как бы тот ни пытался укрыться.
Что такое тоска и что такое одиночество, Доджин выучил по лицу Нам Хеджуна, который смотрел на закат. И хотя это было крайне неприятное чувство — познавать то, чего знать совершенно не хотелось… Он странным образом не мог отвести глаз.
Глядя на него, Доджин вспоминал героя книги, которому было так грустно, что он смотрел на закат 43 раза в день. И любовь к природе, и обостренное чувство ответственности, и привычка прятать собственную боль, чтобы первым делом утешить кого-то другого. Все это поразительно напоминало того самого Маленького принца. Похоже, у Хеджуна тоже не было иного развлечения, кроме как созерцать уходящее солнце. Впрочем, возможно, это следовало бы назвать утешением.
Спустившись с крыши после такого созерцания, Нам Хеджун снова бодро возвращался к повседневности — будто человек, давно постигший суть одиночества. Кто заставлял его так отчаянно цепляться за жизнь? Что не давало опустить руки даже тогда, когда силы давно на исходе? Было бы ложью сказать, что Доджину не любопытно. Эта яростная пылкость Нам Хеджуна всякий раз встряхивала его каким-то совершенно непонятным образом.
Затянувшись до фильтра, Доджин неспеша выдохнул. Мутный дым медленно растаял в воздухе.
Хеджун, до этого неподвижно смотревший вверх, вдруг чуть развернулся, и в поле зрения Доджина попал его мягкий профиль. Пока ослепительное солнце неторопливо соскальзывало за горизонт, одинокую фигуру на скамейке заливало теплым светом. На его лице читалась усталость человека, которому не на кого положиться. Картина была такой красивой, что становилось не по себе.
Объект наблюдения подтянул колени, уткнулся в них лбом, глубоко вздохнул и снова поднял глаза к небу.
И все же Доджину казалось, что в уголках его глаз мерцает что-то блестящее.
Все это время он сохранял спокойствие, но сейчас рука вдруг суетливо дернулась. Доджин попытался стряхнуть пепел на пол, но обнаружил, что серо-белая пыль осыпалась прямо на безупречный носок ботинка. Цокнув языком, он затушил сигарету о бетон и вновь перевел взгляд на Хеджуна.
Прохладный порыв донес дыхание весны даже до него, давно оледеневшего изнутри.
Цветочная пыльца нового сезона, уже давно кружившая вокруг, незаметно осела на Доджине тонким слоем. Стоило проглотить ее, как в горле неприятно запершило. В тот же миг он внезапно почувствовал: когда смотрит на Хеджуна, температура его тела становится другой.
Как легкий жар при температуре.
Прикрыв подбородок ладонью, на которой еще держался слабый запах никотина, Доджин оставил за спиной закат и быстрым шагом покинул крышу.
Скрип. Раздался звук закрывающейся двери.
Почувствовав чье-то присутствие, Хеджун оглянулся, но Доджин уже исчез.
Все, чему суждено случиться, рано или поздно произойдет.
Это был единственный непреложный закон, который Доджин усвоил за свою жизнь. Единственная константа, гордо возвышающаяся среди бесчисленных переменных. И неважно, что именно должно случиться. Трагедия или комедия — тоже без разницы. Это не последствие чьих-то действий и не что-то грандиозное вроде судьбы. Просто время течет, ветер дует, утром снова восходит солнце, и вещи также берут и происходят.
Однако люди порой об этом забывают. Живут с чувством вины, будто все обернулось так именно из-за них. В основном так вели себя близкие жертв преступлений. Исключения встречались редко.
Эта семья, на взгляд Доджина, полностью подходила под описание.
«Отец был детективом из убойного отдела. Настолько жесткий следователь, что однажды его даже понизили в должности за превышение полномочий. И вот такое внезапное увольнение… Заявление было написано на следующий год после гибели жены, значит, это последствия того дела».
Был предрассветный час, далеко за полночь.
Доджин так и не ушел домой. Вместо этого сидел в своем кабинете и читал чужое досье, мерно постукивая пальцами по рабочему столу. На мониторе была открыта анкета руководителя 1-й группы Нам Хеджуна: семейные связи и особые обстоятельства.
Прочитав текст, Доджин снова прокрутил страницу вверх. С фотографии на него спокойно смотрел мужчина в темно-синей парадной форме: приветливая, открытая улыбка, спокойный взгляд, устремленный прямо в объектив.
«А сын стал полицейским. Наверное, и это тоже…»
До сих пор Доджин не стремился узнать о Нам Хеджуне больше, чем требовалось. Обычно он делал только то, что нужно — разменивать себя на лишнее было не в его правилах. Но в последнее время он все чаще начал тратить силы на бессмысленные вещи. И в центре всех пустых растрат неизменно оказывался этот мужчина.
Доджин достал из шкафа папку. Бумага пожелтела от старости, настолько древними были эти материалы. По словам подчиненных, их едва откопали в дальнем углу архива нераскрытых дел. Перелистывая отсыревшие, тяжелые страницы, Доджин бегло читал текст и в какой-то момент потянулся за сигаретой.
В здании Центрального управления курить разрешалось только в специальных комнатах. Поколебавшись пару секунд, Доджин распахнул окно за своей спиной и поднес зажигалку. Мелькнула мысль подняться на крышу, но вспомнилась недавняя встреча с Хеджуном, и почему-то расхотелось.
Жадно затянувшись, он снова открыл первый лист и принялся вдумчиво читать. Старое преступление оказалось куда более жестоким, чем можно было ожидать.
— Жертве нанесли десятки ударов острым предметом, классический оверкилл*. Первым обнаружил тело и заявил в полицию…
Шурх. Он перевернул страницу, и взгляд упал на слова, подтвердившие его догадку.
*От Сани. 오버킬 (овокхиль) — термин из криминалистики, означающий нанесение жертве значительно большего количества урона, чем нужно для убийства. Обычно указывает на сильную эмоциональную связь между преступником и жертвой: личную ненависть, месть, аффект. Это заимствование из английского.
Просматривая жуткие фотографии с места преступления и снимки изуродованного тела, Доджин цокнул языком.
— Удивительно… И как у этого засранца крыша не поехала?
Даже не зная подробностей, он примерно так и предполагал. Сюрприза не случилось.
Наблюдая за Хеджуном все это время, он невольно заметил закономерность. Всякий раз, когда тот сталкивался с трудностями, включалась одна и та же привычка — стиснуть зубы и держаться до последнего. Он не жаловался и не показывал усталости, а лишь спокойно дышал, отчаянно убеждая себя в том, что справится со всем сам. Замечал ли Хеджун, что его ровное дыхание давно на грани срыва?
Глядя на этого идиота, который поставил на кон всю свою жизнь ради других, Доджин начинал чувствовать какое-то раздражение. Сколько ни барахтайся, тебя все равно бросят. Он что, не понимает этого и потому лезет напролом? Или понимает, но ему все равно? Если первое, он дурак, а если второе, то еще больший дурак.
С силой прикусив нижнюю губу, Доджин снова сосредоточился на документах.
— Среди подозреваемых были однокурсники жертвы, соседи, а также все те, кого супруг успел задержать за время службы…
Он стряхнул пепел с сигареты, зажатой между пальцами. Читая, Доджин заметил сходство с материалами, которые Хеджун искал в архиве в прошлом месяце. Тогда он решил, что тот рвется в убойный отдел, и разозлился. Теперь же стало понятно, что дело совсем не в этом, а заодно прояснилась и та мутная ситуация, которую Хеджун ему так и не объяснил.
«Не хочет показывать свои слабые места, значит».
С такой несгибаемой гордостью сплошная морока.
Но почему-то это не вызывало отторжения.
Сделав долгий выдох, Доджин снова затянулся. Едкий дым словно застрял в горле. Чтобы немного выровнять дыхание, он ослабил галстук, и в этот момент за дверью вдруг послышались шаги. Доджин повернул голову и увидел за стеклом Хеджуна, который стоял с видом дежурного учителя, поймавшего нарушителя. В его безжалостном взгляде, направленном прямо внутрь кабинета, читалось: «Попался».
Доджин опустил глаза на сигарету между пальцев и нахмурился.
Поспешно затушить ее означало бы признать свою вину. Пока он медлил, Хеджун нетерпеливо постучал в окно, а затем внезапно сменил курс и рванул дверь, попросту ворвавшись в кабинет. Решительно прошагал вперед и остановился перед ним, выпрямившись во весь рост. Даже походка была вызывающе горделивой.
Поначалу Доджин решил понаблюдать, что будет дальше. Бросив взгляд на настенные часы, он заговорил первым:
— Группу отпустил, остался только я.
— Кажется, вы откуда-то возвращаетесь.
— Да, столько записей с камер посмотрел, что в глазах уже рябить начало. Вот, вышел прогуляться. Ночное небо очень красивое.
Принято считать, что с началом расследования полицейские каждый день мотаются по улицам и опрашивают свидетелей или прячутся в засаде. На деле же все обстояло иначе. Гораздо чаще приходилось часами просиживать в кабинете, прокручивая видео раз за разом, чтобы нащупать хоть какую-нибудь ниточку и от нее распутать клубок.
Вот уже несколько дней 1-я группа просматривая записи с камер вокруг места преступления и уходила домой лишь под утро. Позже всех уходил не макнэ и не самый старший в команде, а руководитель Хеджун. Видимо, сегодня было то же самое.
Человек, неспособный халтурить. И без того скверное настроение Доджина упало окончательно.
— Руководитель Нам, вы вообще заглядываете к другим?
— Потому что ваша группа — единственная, где руководитель засиживается допоздна.
— А я впервые вижу шефа, который торчит на работе, когда все его детективы давно ушли.
— Ну хорошо. Будем считать, что мы квиты. Хватит мне нервы трепать, идите дальше портить себе зрение.
— Я увидел, что из вашего кабинета идет дым, и просто не смог пройти мимо. Сначала с этим разберусь и пойду.
Между пальцев Доджина по-прежнему еле заметно тлела сигарета. Поглядывая на нее сверху и выжидая нужный момент, Хеджун вдруг без предупреждения протянул руку и выхватил окурок.
В одно мгновение став жертвой грабежа, Доджин хладнокровно уточнил:
— Я бы очень хотел проявить уважение, но курение в помещении является нарушением внутреннего регламента.
— В здании управления есть несколько курилок. С момента вашего перевода прошло уже полгода, но вы, видимо, до сих пор не в курсе.
— Это тоже знаю. Дальше что? Ближе к делу.
— Шеф-ним, вы курили в неположенном месте, чем нарушили статью 9 закона об укреплении здоровья граждан.
— Да, нарушили. И к тому же вас поймали с поличным.
Выразив свое мнение острым взглядом, Доджин уселся в кресле поудобнее и высокомерно уставился на Хеджуна. В темных, полных недовольства глазах читалось: «И что ты мне сделаешь?»
По обыкновению после такого ответа со стороны Хеджуна обычно прилетал какой-нибудь меткий выпад. Но сегодня все пошло иначе. Вместо слов он выбрал действие: с сигаретой в руке развернулся, быстро добежал до самого дальнего угла комнаты и махнул тлеющим окурком перед пожарным датчиком под потолком. Движения были четкие, без единого лишнего жеста. Мутно-белый дым потянулся к потолку прямой струей, как из заводской трубы. Но одного раза, похоже, показалось мало — Хеджун с явным умыслом взмахнул рукой еще.
Наблюдая за всей этой сценой, Доджин раздраженно откинул голову на подголовник.
Завыла пожарная сигнализация. Несколько детективов, что задержались в офисе до раннего утра, как зомби поднялись со своих мест и заглянули в окно со стороны коридора. Доджин, которому их любопытные взгляды испортили настроение еще больше, резко махнул рукой: мол, расходитесь. Зеваки тут же разбрелись. Они снова остались вдвоем.
Больше всего в Нам Хеджуне поражало то, что даже в такие моменты он совершенно не робел. Доджин находил это удивительным: человек, у которого за душой ничего нет, так нелепо лезет с ним в драку. Всю жизнь рядом с Доджином находились только люди, которые осторожничали и пытались угадать его настроение. Даже члены семьи, которых он знал с рождения, скорее побаивались, но уж точно не позволяли себе лишнего. Такой экземпляр встретился ему впервые.
Вот и сейчас. Вместо того чтобы поспешно ретироваться, Хеджун с невозмутимым достоинством подошел ближе и аккуратно затушил сигарету в пепельнице. Доджин едва не захлопал в ладоши.
Он уже открыл рот, но его внезапно перебил звонок по внутреннему телефону на столе. С досадой проведя ладонью по лицу, Доджин снял трубку и ответил низким голосом:
— Да, шеф отдела спецрасследований Са Доджин.
Молча выслушав собеседника, он с силой прижал пальцы ко лбу.
— Знаю. Пожара нет. Выключайте. Да.
Доджин положил трубку и молча посмотрел на Хеджуна. Спустя несколько секунд сирена, разбудившая предрассветную тишину, наконец смолкла. Кабинет погрузился в безмолвие.
Будто полководец на параде, Хеджун преждевременно объявил о своей победе:
— Придется писать объяснительную. Учитывая ущерб некурящим, уж с такой мелочью можно и смириться.
Вежливо пропустив все это мимо ушей, Доджин элегантным жестом указал на дверь.
— Прекрасно. А теперь проваливайте.
С довольным, посвежевшим лицом Хеджун посмотрел на окурок в пепельнице, словно на свой военный трофей. А затем вдруг зацепился взглядом за разложенные на столе документы и замер, точно словив системную ошибку.
Он видел эти материалы сотни, тысячи раз. Вероятность ошибки была ничтожна. Дело его матери. Озадаченный взгляд скользнул по Доджину, но тот хранил молчание. Судя по его невозмутимому виду, ответа ждать не стоило, поэтому Хеджун не стал ничего спрашивать и лишь вежливо поклонился. Он уже сделал шаг к двери, но какое-то неспокойное чувство на душе заставило его остановиться.
Хеджун так и знал, что этим кончится. Именно поэтому не хотел, чтобы Доджин узнал подробности его прошлого.
Ничего не оставалось, кроме как повернуться к Доджину и сказать:
— Если вы считаете, что это дело мешает мне исполнять обязанности руководителя, то вы ошибаетесь. У меня нет никакого ПТСР*. Депрессии тоже никогда не было, это ни разу не повлияло на мою работу, ни единой служебной ошибки. Более того, я по-настоящему предан отделу спецрасследований и своей должности.
*От Сани. ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) может развиться у человека, который пережил или стал свидетелем травмирующего события: катастрофы, насилия, гибели близкого. Проявляется навязчивыми воспоминаниями, кошмарами, повышенной тревожностью. В контексте полиции это серьезный диагноз, который может стать основанием для отстранения от службы.
Доджин молчал. Не понимая, что означает его реакция, Хеджун торопливо продолжил:
— Понимаю ваши подозрения, но в отдел я пошел не ради того, чтобы как-то разобраться с этим делом. Никаких попыток я не предпринимал, да вы и сами знаете. Как у прямого родственника, у меня нет права вести повторное расследование.
Доджин слушал эту отчаянную речь, скрестив руки на груди. Как только Хеджун закончил, он наконец заговорил — тяжело и неспешно. Тон у него был ленивый, как будто он двинулся в обратный путь после долгого и скучного путешествия.
— Не понимаю, зачем вы говорите так, словно в чем-то виноваты. Вы совершили преступление?
— Руководитель Нам, вы сейчас оправдываетесь передо мной.
Потому что Хеджуну показалось, что пора. Ситуация выглядела так, будто от него этого ждут.
Всякий раз, когда наступал подобный момент, окружающие требовали от него объяснений. Особенно начальство. Им вечно казалось, что он пришел в полицию с каким-то скрытым умыслом. Они начинали со стандартного «не подумай, что я сомневаюсь, но…», выписывали себе тем самым индульгенцию и спокойно подозревали дальше.
Сказать, что он стал полицейским с определенной целью, было бы не совсем ложью, но и не полной правдой. Желая избежать лишних проблем, он уже много лет раз за разом доказывал свою невиновность.
И такую реакцию Хеджун видел впервые. Поэтому понятия не имел, как себя вести.
Пока он растерянно молчал, Доджин спокойно продолжил:
— Ни подозрений, ни заблуждений на ваш счет у меня нет. Если бы вы хотели что-то сделать, пошли бы в отдел нераскрытых дел. К тому же, как человек с серьезной травмой может работать в отделе спецрасследований, где приходится регулярно видеть трупы? Даже если травма у вас и есть, на работу она, похоже, никак не влияет.
— Мне не нравитесь лично вы, но это не значит, что я теряю объективность. Если у вас и будут проблемы по службе, то не потому, что вы родственник жертвы, а из-за безалаберного поведения и некомпетентности. Так что работайте как следует. Судя по тому, что я вижу, до проблем уже недолго осталось.
Трудно было поверить, что эти слова произнес тот самый Са Доджин, который при каждом удобном случае только и делал, что прессовал его. Перед этим Хеджун как раз собирался заявить, что если тот попытается использовать информацию, он молчать не станет. Даже заранее приготовился к отпору, но теперь застыл от такого неожиданного ответа. Слова застряли в горле, как рыбная кость. В итоге он так и не смог ничего сказать. По кабинету разнесся лишь низкий и густой, как морское дно, голос Доджина:
— Все, что вы говорите перед следователем, будет расцениваться как признание. А признание является самым весомым доказательством, так что заведите себе привычку тщательно подбирать слова. Если поняли, можете идти.
Спокойно отдав распоряжение, Доджин опустил взгляд на документы. Он всем своим видом показывал, что разговор окончен, и стоящий перед ним человек его больше не интересует.
Подавив желание высказать все, что накопилось, Хеджун промолчал. Вместо ответа он поклонился и вышел из кабинета. Дверь закрылась с глухим стуком, посетитель исчез. Доджин, который все это время делал вид, что занят чтением, вдруг швырнул бумаги на стол.
— Он что, сам ее убил? Еще и лицо такое скорчил, аж настроение испортилось.
Доджин раздраженно скрипнул зубами, и тут снова зазвонил внутренний телефон.
— Да, шеф отдела Са… Я же сказал, что нет, зачем проверять дважды? Расписку написать, чтобы поверили? Говорю же, пожара не было.
Слушая собеседника, он почувствовал, как слегка дернулась щека.
— Объяснительную? С какой стати я должен тратить время на эту чушь? Просто выпишите штраф. Нельзя?.. И кто это решил?
Получив ответ, Доджин тяжело вздохнул и сказал:
— Ха-а. Понял, кладу трубку. Еще один такой звонок, и я лично спущусь к вам. Если сможете повторить все то же самое мне в лицо, звоните.
Он закончил звонок и крепко сжал челюсть. Нам Хеджун. Доджин перекатывал это имя во рту, словно пережевывая каждый слог. Попытался вернуться к чтению, но сосредоточиться не получалось. Еще несколько попыток оказались безуспешными. В конце концов он собрал все бумаги со стола, поднялся и взял пиджак.
От его кабинета до главного выхода из здания вел центральный коридор, по обе стороны от которого располагались рабочие зоны разных групп. Выйдя за дверь и свернув налево, Доджин зашагал в самый дальний конец, к 1-й группе. Хеджун, до этого бездумно сидевший на месте, услышал шаги и тут же выпрямил спину.
Он всегда делал вот такое лицо, едва Доджин показывался ему на глаза. Даже когда хотелось сказать что-то нейтральное, при виде подобной физиономии тон невольно становился жестче.
Несколько дней назад на крыше управления Доджин ненароком заглянул в собственные карты, которые до сих пор держал закрытыми. И теперь понемногу начинал нервничать.
У него просто не было иммунитета к этим чувствам.
— Руководитель Нам, вам когда-нибудь приходилось писать объяснительные?
— Постоянно. Благодаря вам, шеф.
— Отлично. Тогда напишите еще одну вместо меня по факту срабатывания пожарного датчика и передайте начальству.
«С какой стати я должен писать за тебя?»
Именно это прочитал Доджин в глазах возмущенного Хеджуна. Не обращая внимания на его взгляд, он добавил:
— Так как уже за полночь, у вас есть время до десяти утра. И да, это приказ.
— Шеф-ним, со своими делами вы должны сами…
Бам. Доджин с размаху впечатал ладонь в доску с иерархией отдела, которая висела на стене. Палец уперся в середину, где было написано:
Хеджун проследил взглядом за длинным пальцем и осекся, плотно сомкнув губы. Убедившись, что его внимание на нужном месте, Доджин демонстративно провел вниз, к одной из ветвей, и указал на определенную позицию. Там значилось:
Постучав по этой части, Доджин холодно подытожил:
— Прежде чем кидаться на меня, стоило сначала проверить, какое именно место вы занимаете.
— Шеф-ним, я от всей души желаю, чтобы вы когда-нибудь эпично облажались.
— В такой поздний час не стоит громко лаять. Люди же спят.
Сказав все, что хотел, Доджин хладнокровно развернулся и ушел, не дожидаясь ответа.
Из-за длинных ног шаг получался широкий, поэтому он стремительно покинул офис. Но отголосок его присутствия звенел еще очень долго.
— Дел невпроворот, а тут еще это.
Вот такие моменты были хуже всего — когда собственное действие возвращалось бумерангом и било в разы сильнее.
Почувствовав странную пустоту, Хеджун откинулся на спинку кресла. Затем принялся перекладывать разбросанные на столе вещи с места на место, но от этого становилось только запутаннее. В итоге бросил это занятие и снова рассеянно замер. По правде говоря, с того момента, как он вышел из кабинета шефа, в голове царил полный хаос. Непривычные слова, которые бросил Са Доджин, снова и снова всплывали в памяти и отдавались дискомфортом где-то в районе солнечного сплетения. Даже показалось, что у него началось несварение.
<Не понимаю, зачем вы говорите так, словно в чем-то виноваты.>
Потому что Хеджун подумал, что он действительно виноват.
К нему всегда относились как к человеку, которому здесь не место. Когда люди из других отделов молча косились в его сторону, он не мог ничего ответить. Тот факт, что полицейский является родственником жертвы, всегда сковывал, точно кандалы. В каком бы отделе он ни работал, коллеги пристально следили за каждым его шагом. Начальники не желали брать Хеджуна к себе. Они сомневались: имеет ли право ловить преступников тот, кто не сумел защитить даже свою семью?
Он то и дело замечал за собой мысль, что ему здесь не рады. И в какой бы точке управления ни находился, Хеджун чувствовал себя чужаком.
Чтобы доказать свое право оставаться на службе, приходилось прилагать огромные усилия. Он не мог позволить себе ни малейшей оплошности, не говоря о чем-то более серьезном. В свое время отец не выдержал этого давления и подал в отставку. Сам Хеджун пока держался кое-как, но и это давалось ему с трудом.
До сих пор никто и никогда не говорил ему таких слов. Близкие относились к теме с матерью как к табу — старались не задеть и просто смотрели с жалостью и сочувствием. Отец, который так и не смог справиться с собственным горем, тоже был не в состоянии утешить сына. Поэтому Хеджун впервые услышал что-то подобное.
Плотно сжав губы, Хеджун пододвинул стул поближе к монитору.
Как сказал когда-то Юн Тхэван: «первый опыт друг для друга»*. Его замечание и в этот раз оказалось чистой правдой.
*От Сани. Отсылка к главе 2.3, где Юн Тхэван за ужином сказал про Хеджуна и Доджина: «Можно сказать, первый опыт друг для друга».
👀 У этого проекта есть бусти с ранним доступом к главам~