on air pt.7
Теплое, мягкое бедро прижимается к боку, Минги скользит пальцами по тонкой ситцевой коже, нащупывает резинку чулка и не спускается дальше. Она чуть сдавливает мягкую плоть, но позволяет лишь немного запустить пальцы под легкую ткань, погладить чувствительную внутреннюю сторону и услышать тихий-тихий вдох. Касания нежных, изящных рук ощущаются на щеках, шее и плечах почти невесомо, крыльями и поцелуями десятков бабочек, щекочущих за легкими сладким и едва уловимым ароматом чего-то…эфирного…Но горячие. Гладят под челюстью, за ушами, по груди и вискам..
Он льнет. Бессильно, безвольно, поддаваясь нужде и охоте, льнет к рукам и целует такие невинные, нетронутые грубостью ладошки. Они нужны ему как воздух, нужны, чтобы гладили и ласкали, чтобы были рядом и держали близко. Касания на скулах горят в послевкусие.
Минги двигает бедрами и не сдерживает низкого, грудного стона, выдыхает звух в красиво выраженные косточки ключиц и вздымающуюся хрупкую грудину. Горячие шелковые стеночки трепещут вокруг его члена во влажной тесноте тела, сжимают его, словно умоляя войти глубже и не выходить - он слушается только на половину. Прижимается бедрами к упругим порозовевшим ягодицам, раз за разом с характерными шлепками входит в узкое нутро и вырывает, выбивает из горла новые звонкие стоны.
Рукой придерживает тонкую шею, мягко отводит подбородок вверх и прижимается губами к адамову яблоку, под челюстью, к подбородку. Целует везде, где может дотянуться, носом зарывается в шею и судорожно выдыхает. Легкие заполняются расплавленным пламенем с привкусом сладости шелковой кожи на кончике языка, пальцы сводит от той приятной легкости, какой наливается тело.
А голос…рождающийся за ребрами, полупрозрачный и чувственный, кажется, даже смутно знакомый. Туманит разум, срываясь на высоких нотах от слишком резких и грубых толчков, на какие Сон невольно срывается и сам вздыхает уже на грани.
Шепот атласными лентами обвивает чуткий, обостренный слух, обласканный до этого лишь вздохами удовольствия. Он точно знакомый, близкий, но одновременно такой непреодолимо далекий. Минги целует теплую щеку и не задумывается об этом дольше доли секунды.
— Минги, — зовет тот снова, настойчивее, но почти умоляюще, а Сон ловит сахарные губы своими. Мягкие. Непередаваемо мягкие, плюшевые, вкусные. Новый стон достается ему в глубокий поцелуй.
И он целует самозабвенно, ощущая не только физический восторг тела, но и какое-то даже глубинное удовлетворение от того, как правильно ощущается все происходящее. Будто повторялось не раз, будто тело в его руках, дрожащий комок оголенных нервов с полосатых чулках, всегда там был и быть должен. Его. Он должен быть его.
— Открой..глаза.., — шепчет сорвано и Минги узнает голос. Сердце замирает, как замирает перед глазами картинка, что в миг идет цветными пятнами и водной рябью на поверхности реального видения. Сыпется, как расколотое стекло.
Картинка, где заломленные брови, горящие щеки, приоткрытые губы и блестящие черные-черные глаза принадлежат никому иному, как Хонджуну. Выражение, какое он никогда не видел и видеть не мог, предстает до дрожи настоящим. Выражение наивысшего блаженства на лице друга, которое не отпускает Минги даже тогда, когда он действительно открывает глаза и в них с силой бьет солнечный свет. До рези в уголках он распахивает их, а после снова рефлекторно жмурится, пряча лицо в ладонях. Оно горит, но это и не удивительно.
Он подскакивает с постели, точно ужаленный. Отбрасывает небрежно одеяло, хлопает дверью ванной и думает только о том, что нужно найти что-то, что угодно другое - видео, мысль, фантазию, хоть что-то - чтобы только избавиться от навязчивого образа, организовавшего Сону внеплановый утренний стояк. Но чем больше он старается не думать вовсе, тем больше думает, конечно, точно на зло. Думает о Хонджуне, естественно.
Так Минги впервые в жизни подрочил на родного друга, но знать об этом тому совсем не обязательно. Вообще никому лучше не знать.