November 29, 2024

on air pt.7

Теплое, мягкое бедро прижимается к боку, Минги скользит пальцами по тонкой ситцевой коже, нащупывает резинку чулка и не спускается дальше. Она чуть сдавливает мягкую плоть, но позволяет лишь немного запустить пальцы под легкую ткань, погладить чувствительную внутреннюю сторону и услышать тихий-тихий вдох. Касания нежных, изящных рук ощущаются на щеках, шее и плечах почти невесомо, крыльями и поцелуями десятков бабочек, щекочущих за легкими сладким и едва уловимым ароматом чего-то…эфирного…Но горячие. Гладят под челюстью, за ушами, по груди и вискам..

Он льнет. Бессильно, безвольно, поддаваясь нужде и охоте, льнет к рукам и целует такие невинные, нетронутые грубостью ладошки. Они нужны ему как воздух, нужны, чтобы гладили и ласкали, чтобы были рядом и держали близко. Касания на скулах горят в послевкусие.

Минги двигает бедрами и не сдерживает низкого, грудного стона, выдыхает звух в красиво выраженные косточки ключиц и вздымающуюся хрупкую грудину. Горячие шелковые стеночки трепещут вокруг его члена во влажной тесноте тела, сжимают его, словно умоляя войти глубже и не выходить - он слушается только на половину. Прижимается бедрами к упругим порозовевшим ягодицам, раз за разом с характерными шлепками входит в узкое нутро и вырывает, выбивает из горла новые звонкие стоны.

Рукой придерживает тонкую шею, мягко отводит подбородок вверх и прижимается губами к адамову яблоку, под челюстью, к подбородку. Целует везде, где может дотянуться, носом зарывается в шею и судорожно выдыхает. Легкие заполняются расплавленным пламенем с привкусом сладости шелковой кожи на кончике языка, пальцы сводит от той приятной легкости, какой наливается тело.

А голос…рождающийся за ребрами, полупрозрачный и чувственный, кажется, даже смутно знакомый. Туманит разум, срываясь на высоких нотах от слишком резких и грубых толчков, на какие Сон невольно срывается и сам вздыхает уже на грани.

— Минги…

Шепот атласными лентами обвивает чуткий, обостренный слух, обласканный до этого лишь вздохами удовольствия. Он точно знакомый, близкий, но одновременно такой непреодолимо далекий. Минги целует теплую щеку и не задумывается об этом дольше доли секунды.

— Минги, — зовет тот снова, настойчивее, но почти умоляюще, а Сон ловит сахарные губы своими. Мягкие. Непередаваемо мягкие, плюшевые, вкусные. Новый стон достается ему в глубокий поцелуй.

И он целует самозабвенно, ощущая не только физический восторг тела, но и какое-то даже глубинное удовлетворение от того, как правильно ощущается все происходящее. Будто повторялось не раз, будто тело в его руках, дрожащий комок оголенных нервов с полосатых чулках, всегда там был и быть должен. Его. Он должен быть его.

— Открой..глаза.., — шепчет сорвано и Минги узнает голос. Сердце замирает, как замирает перед глазами картинка, что в миг идет цветными пятнами и водной рябью на поверхности реального видения. Сыпется, как расколотое стекло.

Картинка, где заломленные брови, горящие щеки, приоткрытые губы и блестящие черные-черные глаза принадлежат никому иному, как Хонджуну. Выражение, какое он никогда не видел и видеть не мог, предстает до дрожи настоящим. Выражение наивысшего блаженства на лице друга, которое не отпускает Минги даже тогда, когда он действительно открывает глаза и в них с силой бьет солнечный свет. До рези в уголках он распахивает их, а после снова рефлекторно жмурится, пряча лицо в ладонях. Оно горит, но это и не удивительно.

Боги. До чего стыдно.

Он подскакивает с постели, точно ужаленный. Отбрасывает небрежно одеяло, хлопает дверью ванной и думает только о том, что нужно найти что-то, что угодно другое - видео, мысль, фантазию, хоть что-то - чтобы только избавиться от навязчивого образа, организовавшего Сону внеплановый утренний стояк. Но чем больше он старается не думать вовсе, тем больше думает, конечно, точно на зло. Думает о Хонджуне, естественно.

Так Минги впервые в жизни подрочил на родного друга, но знать об этом тому совсем не обязательно. Вообще никому лучше не знать.