Шилдронпа. Глава 5. Руминации.

Что для людей есть прощение? Кто-то скажет, что это пустой звук, кто-то – шаг к примирению, кто-то – проявление своей слабости. Прощению можно дать очень много значений, и все они будут в какой-то степени верны, ведь сколько людей, столько и мнений. Тем и подвижен наш язык.
Все философские размышления могли быть отодвинуты на второй план во время наказаний и снова выдвинуты вперёд, когда они заканчивались. Дэб погрузился в самый настоящий экзистенциальный кризис: все его друзья уже на том свете, если он вообще существует. Он стал тенью, которая не отсвечивает и просто безмолвно следует по пятам за остальными. Может, поэтому его и не трогают вовсе? Может, поэтому он в безопасности и до сих пор не умер?
Дэб вспоминал школьные годы, настоящие, а не такие. Там было почти то же самое, почти никакое воспоминание не осталось в его черепной коробке, разве что редкие чаепития с классом, проведенные втихаря от завучей, и то, лишь обрывками.
Вспомнились тетради и неумелые стихи на полях, которые вечно приходилось замазывать или зачеркивать, чтобы не получить нагоняй от учителя. А если попробовать снова?
Парень взял из ящика стола блокнотик и ручку, про которую почему-то большинство из ребят игнорировало (или просто не знали об этом?). Он открыл первую страницу и хотел было поставить дату, но не решился. Он помнил лишь месяц и год, да разве нужен он здесь? Вряд ли. Месяц и год мало что скажут, а вот если бы это были и дни тоже – другое дело. Отсчитывать, сколько они провели в этом кошмаре, не хотелось, поэтому обошёлся без даты вовсе.

«Он ступает по полу босыми ногами,
Хочет кого-то убить.
Я знаю, что если мне быть осторожным,
Он может меня пощадить.
Он не в адеквате, он на автомате
Считает каждый мой вздох.
Я в адеквате, не на автомате
Не чувствую собственных ног.
Страшно представить, сколько всего
Повидали эти глаза.
Сколько убийств и сколько бесчинств
Лицезрели эти глаза.
Три шага влево и три шага вправо.
Там, за спиной у меня,
Стоит неподвижно и дышит мне в спину
Скорая смерть моя.
Я бросаюсь вперёд и истошно кричу,
Надеясь спугнуть эту сволочь.
Я забыл осторожность, забыл все слова
И во рту противную горечь.
Смерть мне шепчет: "Ты горе-герой,
Только силы потратил за зря".
Вдруг кровь льется на пол, убийца молчит.
Ты прости же, любовь моя.»

Дэб посмотрел на готовый стих и вздохнул. Ему хотелось написать что-то позитивное и отвлечённое от этого кошмара, но получилось как всегда. Быть может, вся эта жуть влияет на него и морально тоже?
Он не был так близок ни с Фарадеем, ни с Ксеномофом, ни с Джеем, чтобы скорбеть об их смертях слишком долго и понимать, что больше без них не может. Он даже был в какой-то степени напуган и удивлен: как тот же самый Обсидиан который день выглядит так, словно из него забрали частичку себя (что, скорее всего, было правдой), а он даже не расстраивался?
Все скорбят по-разному. Кто-то, как Обсидиан, молча, но открыто, кто-то, как Нео мучается в лихорадке и просит прощения, кто-то – как он. Парень считал, что его вариант самый странный и неестественный из всех. Но он попросту не мог по-другому, совсем не мог!
Хотелось расспросить каждого о такой глубокой теме, как смерть и прощение, но он явно будет выглядеть странно, а то и пугающе. К сожалению, он не такая душа компании, как Секби или Душенька, он не такой заводила, как Арлабус, он не такой обаятельный, как Диамкей. Он не похож на них всех ни в одном аспекте и иногда это его расстраивало. Уникальность – это хорошо, но разве это не значит, что в таком случае гораздо сложнее найти человека, который сойдется с тобой во мнениях и характерах?
Эти философские размышления тяготили его и откровенно выматывали. Дэб положил блокнот и ручку на стол и затем плюхнулся на кровать, словно обессилев, словно этот стих выжал из него все последние силы и теперь он может только и делать, что лежать пластом и даже ни о чем не думать, потому что мысли тоже отнимали кучу сил.

Абсолютный железнодорожник, как не пытался, все равно не мог не думать. Эти процессы были постоянными, и он даже поймал себя на мысли, что это – профдеформация, ведь некоторое время назад, ещё когда он был на работе, а не в школе, его вынуждала профессия думать постоянно и даже наперед, просчитывать несколько действий за раз.
Поэтому вслед за мыслей о работе возникла мысль о Леоше, как бы возвращаясь к предыдущим размышлениям об уникальности. Леоша, кажется, испытывал к нему интерес (так же это у экстравертов называется?), и он был взаимным. Но Дэб, будучи совершенным интровертом, не знал, с какой стороны подступиться к нему. Странно заводить дружбу в таком не менее странном месте, как эта несчастная школа, поэтому он и не торопился. Вряд ли они вообще сблизятся, а если и сблизятся, то, скорее всего, как выберутся, забудут друг о друге вовсе. И есть тогда смысл?..
Дэб был рад, что другие здесь не одни, имеют каких-то своих друзей или пускай даже знакомых. Единственный, кто тоже ходил в одиночку, был Рунек – но ему как будто и так хорошо.
Вердиктом стало то, что и Дэбу неплохо быть самому по себе. Быть может, через некоторое время, он с кем-нибудь и сдружиться, но явно не сейчас. Началом хорошей дружбы явно должно быть более позитивным, чем нынешняя обстановка.

Что-то может стать началом, а что-то – концом. Но Алфёдов не хотел, чтобы их многолетняя дружба с Джастом рушилась.
В последние несколько дней Джаст был тише воды, ниже травы, и вовсе не обращал внимания на что-то извне. Но он хотя бы перестал быть таким холодным. Безразличным он быть не перестал.
Алфёдов приличия ради постучался, но зашёл даже без разрешения. Джаст лежал на кровати, спиной к двери, и, как показалось, спал. Алф не припомнит, чтобы тот проваливался не в ночной сон, поэтому его это слегка удивило. Прикрыв дверь, он подошёл ближе.
—Что такое, Алф? — Джаст даже не повернулся к нему лицом.
—Ничего.
—Врешь. Зачем тебе приходить, если ты ничего не хочешь?
—Просто захотелось, может быть. Ты плохо меня знаешь.
—Нет, Алф. Я знаю тебя очень и очень хорошо. Просто скажи мне, что тебе нужно от меня сейчас? — интонация программиста была ровной, голос он не повышал, несмотря на то, что посыл его слов был несколько груб.
—...Я хотел поговорить.
С этими словами Алфёдов сел на кровать, тоже спиной к Джасту. Он почувствовал, как тот садится тоже, как прислоняется спиной к спине: самая что ни на есть интимная и личная поза из всех, что можно придумать. Она также значила, что программист не держит на него никакого зла.
Алфёдов откинул голову назад, закрывая глаза. Руки нащупали ладони Джаста и неожиданно резко сжали их. Сзади послышался смешок.
—О чем ты хотел поговорить?
—О нас. Я боюсь, что мы перестанем... Дружить.
—Это чушь, Алф. Мы не можем перестать дружить. Мы слишком сильно с тобой связаны.
—Ты хочешь сказать, это все только потому что нас судьба свела?
—И потому, что я сам тобой дорожу.
Абсолютный ноль улыбнулся кончиками губ и ещё крепче сжал чужие руки.
—Извини, что я на тебя разозлился тогда. Ты просто стал так странно себя вести, я испугался и...
—Не нужно слов, Алф. — резко прервал его Джаст. — Я все понимаю. Моя оплошность. Не думал, что тебя это может напугать...
Они замолчали. Алфёдов вздохнул и наконец успокоился. Тепло от чужого тела со спины его расслабляло и заставляло забыть обо всех этих кошмарах.
Затем он вдруг снял обувь и развернулся к Джасту, запустив ладони под его руки, крепко обнимая и прижимая к себе. Программист усмехнулся, протянул руку к чужим волосам, перебирая кудряшки.
—Ну все, все... Все уже хорошо, я на тебя не злюсь и не обижаюсь.
—Я знаю. Мне просто хочется.
И вновь тишина. Им, на самом деле, порой вообще не требовались никакие слова: взгляды говорили гораздо больше. Они могли смотреть друг другу в глаза долго, читать в них мысли и эмоции, лицезреть в них сотни чувств, и при этом понять, что именно все это значит.

Алфёдов полюбил смотреть людям в глаза именно из-за Джаста, поэтому буквально первое, что запоминал он о людях, это цвет глаз. Он часто в голове придумывал разные сравнения: у Джаста это цвет двоичного кода, у Секби – цвет предвечернего неба, у Альцеста – цвет выцветшей травы, и так далее, и тому подобное.
Но сейчас они не держали зрительный контакт. Джаст все ещё был повернут спиной и словно не хотел раскрываться своему другу. Ему либо нужно время, либо он просто врёт о том, что не злится на него.
—Как твоя рука? — неожиданно спросил Алф. По прошествии этих дней он напрочь забыл, что ещё в первый день программисту повредили руку. И он сам как будто бы забыл: раскатал один рукав рубашки и спрятал в ней рану.
—На удивление, действительно нормально, как Модди и говорил. Я к нему ходил пару раз перевязываться, потом забил. — Джаст стал закатывать рукав и разматывать бинты, которые уже давно оставались чистейше белыми.
—Я заметил, что тут все как-то по-другому идёт... — беловолосый уложил свою голову тому на плечо.
—В смысле?
—Ну, знаешь... Как-то неестественно все. Слишком жестоко и быстро происходят смерти. Я имею в виду, что тот шкаф, который упал на Фарадея, не был особенно тяжёлым, но придавил его насмерть, да так, что даже кровь текла. Разве такое бывает?
—Ну-у... Может, и не бывает... Нас с тобой никогда не давили шкафы.
—И слава богу! Не хватало ещё того, чтобы мы на себе это испытывали.
—Тьфу-тьфу-тьфу. — Джаст хоть и был совсем несуеверным, но изредка отгонял от себя "опасность".
—Постучать по дереву. — Алфёдов отстучал программисту по голове и залился радостным смехом.
—Я тебе сейчас постучу, дерево... — беззлобно огрызнулся Джаст и наконец повернулся к своему другу, лишь для того, чтобы схватить его и попытаться защекотать.
Алфёдов вообще не очень-то любил прикосновения, но Джасту, Секби и Альцесту он позволить мог. Особенно Джасту. И особенно пользоваться таким секретным приемом, как щекотка. Секби этим баловался чаще программиста, но иногда и у него просматривались нотки этого баловства.
Алфёдов взвизгнул и тут же запротивился, замельтешил руками. И ведь нельзя отбиваться в полную силу: у Джаста все ещё не до конца зажила рука. Либо он просто претворяется и все у него там в порядке, просто пользуется позицией раненой жертвы.
Такая дружба не разрушится, думал Алфёдов. Такое не рушится.

Ночью в бассейне хорошо. Здесь работает ночная подсветка! И теперь это место похоже на морскую сказку, если не включать основное освещение.
Блики от воды отражались на потолке, переливались и игрались, хотя вода была спокойной, никто не плавал. Хотелось остаться в этой морской сказке навсегда, согласиться уже хоть на что-нибудь, кроме этого ужасного места.
Секби обходил бассейн кругом, стук его каблуков раздавался по огромному помещению эхом. Зачем он это делал? Он сам не знает. Ему хотелось отвлечься.
Он прекрасно знает, что ночью ходить здесь опасно, но он и сам не слабак, отпор дать сможет (хотя смотря каким способом его хотят убить). И он понимает, что является очень интересной и удобной мишенью: благодаря нему начали раскрываться убийства и он же осматривает тела. Разве не повод будет убить такого "детектива" и тогда убийства перестанут раскрываться вовсе? Конечно, каждый может осмотреть тело, но далеко не каждый сможет выстраивать логическую цепочку между имеющимися уликами. Да и, смотря, как Диамкей рвется разведывать убийства, он посмотрел далеко не одну документалку про серийных маньяков... Может, без Секби весь этот огромный процесс не остановится. Тогда имеет ли он вообще важность?
Отбросив эту, у Секби промелькнула мысль, что было бы хорошо позвать сюда Хайди, ведь ему точно понравится такой вид бассейна. Наверное, он даже опробовал его и уже плавал здесь.
Но поток мыслей прервал удивленный вздох, донесшийся со стороны дверей. Ящер обернулся и сразу же узнал силуэт, который казался просто черной фигурой на фоне яркого света в коридоре.

—Чего с тобой?
—Секби! — и фигура понеслась на него.
—Аккуратнее, поскользнешься, навернешься... — ящер вытянул руки вперёд, готовясь ловить Рунека. — Так что случилось?
—Да на самом деле, ничего не случилось... Просто я увидел тебя и решил, что надо с тобой поговорить.
—О чем?
—Да о чем угодно! Например, о том, почему ты ходишь на каблуках.
—А что не так в каблуках? — Секби с искренним удивлением перевел взгляд вниз и посмотрел на свою обувь. — Красивые, вроде, я их ещё не запачкал...
—Нет! О том, почему ты их носишь. Это же женская обувь, — Рунек улыбнулся, словно готовясь пошутить.
—А иначе хвост по полу будет волочиться, — беспечно отвечал судья. — Это, знаешь ли, неприятно. А держать его поднятым тяжело. И так огромная нагрузка на таз получается.
—М-м... И как долго ты учился на них ходить?
—Да бог его знает... — Секби пожал плечами и подошёл поближе к прозрачной воде. — Как-то само пришло. Там учиться-то нечему, если честно. Здесь лучше не пробуй ходить, навернешься с ещё бо́льшим шансом.
—Понятно... — Рунек вздохнул, когда предвидели его просьбу.
Вновь тишину начал разрезать стук обуви. Судья подошёл к месту, где должно было располагаться окно, но оно было закрыто плотным листом металла. Рунек следовал за ним.
—Ты боишься умереть, Рунек? — неожиданно спросил Секби, не поворачиваясь к названному.
—Я думаю, да... А ты? — этот вопрос напрягал.
—Сложно сказать. Смерти своих близких я боюсь, а своей – как будто бы нет? Мне есть что терять, у меня ещё много перспектив, но я, наверное, не боюсь. Знаешь... Если бы мне сказали, что, убив меня, мои близкие освободятся отсюда и недолго будут по мне скорбеть – я бы позволил себя убить и даже не сопротивлялся. Главное, чтоб это произошло быстро и я этого не почувствовал.
—Да ты прям... Философ...
—Все юристы изучают философию. Ты не изучал в институте?
—Да я в колледж пошел после академии, — Рунек тоже смотрел в металлический лист, представляя пейзаж за окном. Наверное, там деревья и трава, освещаемая луной, там ветер, гуляющий между крон... Красиво. Наверное.
—Академии? А ты в какой учился?
—МШ Академия, а что?
—Так я тоже! — Секби резко повернулся на него с удивлением в ясных глазах и с улыбкой на лице.
—Да ну! Блин, а почему я тебя не помню... — везунчик задумался в попытках вспомнить ящера во времена учебы.
—Да я какое-то время зависал на мероприятиях школьных, поэтому ты мог меня и не видеть. Блин... Как нас судьба-то свела!..
Рунек улыбался. Теперь понятно, почему его так отталкивал Джаст и Алфёдов и так тянуло к Секби – те двое не учились в Академии. Скорее всего.
—Тут, по-моему, кто-то ещё с академки...
—Надо будет потом поспрашивать, — Рунек воодушевился. Своеобразные одноклассники собрались, получается.
—Ага... Знаешь, я думаю, нас всех действительно не просто так собрали.
—Ну так нам же говорили, мы все абсолютные.
—Нет. Не только поэтому. Абсолютным может стать каждый, если горит своим делом или в основном занимается только им, не так ли? Джаст стал абсолютным программистом только потому что занимается этим часто. Я стал абсолютным судьей, потому что это моя профессия. Алфёдов стал абсолютным нулем, потому что у него нет никакого особенного занятия и тем он и отличается от нас всех. Нас собрали здесь потому, что мы возвели в абсолют в том числе и наши черты характера... Диамкей – харизма, Джаст – память, Алфёдов – проницательность, Модди – прагматичность, ты, — на этом слове Рунек вздрогнул. — Это беспрецендентность...
—Два вопроса: что такое беспренцен... Ты понял. И какая черта у тебя?
Секби засмеялся. Его так забавила эта лёгкость и чистота Рунека, что он не мог сдержать улыбки и смеха.
—Нет, я думаю, ты ещё и естественность. Беспрецендентность – то, чего не было раньше. А я...
Ящер замолчал. Он продолжал мягко улыбаться, но теперь смотрел куда-то в пол. Затем, вздохнув, он все же сказал:

—Не хочу показаться самовлюблённым! но я думаю, что я – независимость.
—Независимость? — переспросил Рунек.
—Да. Я не завишу от веществ, ну, знаешь, с чем чаще всего ассоциируется зависимость? С алкоголем и наркотиками. И я не завишу от чужих мнений – мне действительно все равно, что думает обо мне тот же Блс. Он бы не упустил момента, чтобы подшутить над моими каблуками, будь у нас немного иные условия встречи, правда же? И я не завишу от иных обстоятельств, поэтому я судья. — после короткой паузы ящер закончил: — И я не завишу от людей.
—Это, наверное, очень хорошо, — Рунек вздохнул. — Не зависеть от людей...
—А ты зависишь?
—Не то что бы, но, думаю, когда-нибудь точно разок буду. Или уже был, я просто не помню...
—Ты как с луны свалился, Рунек, — Секби усмехнулся.
—Ну, я когда-то действительно шандарахнулся с дерева. Ну не с луны, но тоже высоко было, — везунчик улыбнулся.
—Сотрясение было, да?
—Да-а, долго в больничке лежал потом. Ну это совсем в детстве было...
—А я ни разу не падал и в больницах не лежал. Только болел сильно. Мне нравится атмосфера больниц, хотя они, говорят, на самом деле вообще не такие "атмосферные" и лучше в них никогда не попадать, — Секби развернулся и пошел к выходу из бассейна, подзывая за собой Рунека. Тот пошел за ним.
—Не знаю даже. В моей больнице все было вполне нормально.
—А прикинь, в какой больнице Модди работает, м? — Секби улыбнулся. — Либо в супер крутой, либо в супер страшной.
Под общий смех они вышли, закрыв за собой дверь. Вдвоем не страшно. Даже одному Секби не страшно. И теперь везунчик знает почему.

Что есть для людей ложь? Кто-то считает, что это самая наглая и низкая, наравне с убийством, вещь, кто-то – это естественное явление, кто-то – прибегает к ней на постоянной основе.
Санчез не помнит, когда он впервые соврал. Наверное, это было в детстве. Детство помнилось ему очень плохо.

«—Что Вы помните о своем детстве?
—Замолчи! Не смей говорить об этом!!!
—Хорошо. Давайте вернёмся к уважительному тону...
—Стану я тебя уважать, ага.
—Тише... Тише... Тише...»

Санчез закрыл уши. Громкость голосов будто бы выкрутили на максимум и теперь звучали скорее где-то по бокам от него. Это пугало.

«—А как дела обстоят со сном?
—Плохо.
—Как давно бессонница мучает?
—Не помню. С началом школы, наверное.
—Даже так? А родителям говорили?
—Говорил. Толку-то? Скажут: Санчез, миленький, а ты телефончик-то откладывай почаще, так и проблем со сном не будет!
—Вы пробовали?
—Пробовал! Не помогает!
—Тише... Тише... Тише...»

Санчез весь сжался в комок. Воспоминания блуждали в его голове хаотичным потоком, который он не мог контролировать вовсе. Некоторые из таких плохих обрывков, словно пленка, проигрывались в его голове и обрывались не в самый болезненный момент, а ещё несколько секунд терзали его, и лишь потом улетали вместе с другими мыслями и страхами.

«—Как Ваша нога?
—Никак.
—В смысле?
—В прямом! Нормально все. Раз я пришел к... Вам, значит, нормально.
—Ваши родители...
—Да хватит уже о родителях! Бесят они меня!
—Вы пьете таблетки, которые я Вам прописал?
—...Нет.
—Почему? Они же стабилизировали Ваше состояние.
—Да потому что нахрен мне не сдались ваши таблетки...
—Санчез, если Вы продолжите себя так вести, мне придется госпитализировать Вас. Я не люблю это. Лучше вести лечение в амбулаторных условиях...
—Вы не сможете сделать это без моего согласия, я знаю.
—При особых условиях...
—В которые я не попаду!
—Тише... Тише... Тише...»

Санчез ударил по кровати рукой, а затем с силой сжал мягкие простыни и заскулил. И он не понимал, почему плохие воспоминания все ещё лезут в его голову, он ведь пытается отвлечься!
Он не пытался.
Руминации – прокручивание в голове негативных и навязчивых мыслей. Это умное, но красивое слово он услышал однажды от кого-то и теперь время от времени вспоминал его, когда начинался такой кошмар в собственной голове. Только больно это помогало...

Он который день не пьет таблетки. Уже не потому что он такой бунтарь и "да сдались они мне", а потому что все изъяли и ничего с собой не положили. Он уже шарился по ящикам медпункта – там ничего нет. Не то что бы он умрет без этих препаратов, но его настроение заметно скачет от низов до верхов и это затрудняет ему существование.
Санчез старается вспомнить хорошее: то, как он одерживал победы на соревнованиях, то, как наконец-то получил заветный игровой ноутбук, то, как поехал с родителями за границу. Но все это не может нивелировать предыдущее. Негатив в его жизни всегда имел преобладающую роль, а вместе с этим и был гораздо сильнее позитива.

«—Какого хрена меня посадили одного? Разве я не должен чаще быть в социуме?!
—Потому что Вы представляете опасность для себя и других. Мне нужно обеспечить Вам на время такие условия, потом я переведу Вас в обычную палату и Вас сможет навещать Ваш друг.
—...То есть вы меня и от Барси отрезали?
—Временно. Это все временно.
—Знаю я это ваше временно! А потом ещё какую-то чушь наговорите и такого напишите в медкнижке, что я потом никогда никуда не смогу устроиться! А как же моя карьера? Вы думали об этом вообще?
—Мы решали этот вопрос с Вашим тренером и он дал Вам отпуск.
—...Отпуск, значит... Отпуск... А вы вообще знаете, что мне нельзя пропускать ни одной тренировки?
—Тише... Тише... Тише...»

Не могло это больше так продолжаться. Фехтовальщик зажмурился до причудливых узоров перед глазами, а затем резко вскочил с кровати. Уже была глубокая ночь. Как долго он лежал в таком состоянии? Наверное, около часа. А может, всего три минуты. Он задержался буквально на полсекунды, чтобы посмотреть на часы: да, это именно то время, которое ему подходит.
Пролетал он по коридорам, словно молния, оставаясь совершенно незамеченным. Нож с кухни, веревка с кладовки, больше ничего ему и не надо вовсе.
И он возвращается обратно. Дыхание контролирует, походку тоже. И наконец он дёргает ручку чужой двери. "Модди, абсолютный врач".
—Доврачевался? — с улыбкой спрашивает Санчез.
Модди лежал на кровати неподвижно и, кажется, даже вовсе спал. Но по глазам он видел: доктор не спит и вполне в здравом рассудке. Просто не может пошевелиться. И сказать тоже ничего не может.
—О-о, тебя снова мучает сонный паралич? — с тихим смехом говорит Санчез, подходя поближе. — Бедный, бедный... Сегодня я побуду твоим монстром.
Он берет стул, до этого стоящий у стола, и несёт прямо под люстру на потолке, параллельно с этим продолжает свой монолог.
—Ты так удобно подвернулся мне в этой маленькой игре, что я даже не сразу поверил, что я действительно могу... Отомстить. Знаешь... Мне бы так хотелось поговорить с тобой побольше! Когда только я буду задавать вопросы и призывать тебя к уважению ко мне, а потом буду из раза в раз... — он вдруг резко нагнулся к нему и, стиснув зубы, проговорил: — Уничтожать тебя, восстанавливать, а потом снова уничтожать таблетками, шприцами и прочим. Сука.
Он отстранился. Модди так и не мог пошевелиться. Он бы очень хотел, чтобы хотя бы руки были ему подвластны. Но, увы...
И это играло Санчезу на руку.
—Но, возможно, паралич скоро пройдет и ты мне дашь отпор... Поэтому мне придется делать это чуточку быстрее. Зато, кстати, я смогу поболтать, пока ты задыхаешься! — фехтовальщик улыбнулся. В темноте, вкупе с какими-то другими неестественными черными фигурами по бокам, он выглядел таким же жутким, как эти самые фигуры.
Санчез встал на стул и взял верёвку. Он завязывал что-то, как понял Модди – петлю. И скоро можно распрощаться с жизнью.
С губ сорвалось только мычание, мгновенно вызвав реакцию у Санчеза.
—Что такое? Что такое? — наигранно-обеспокоенно лепетал он. — Что-то болит? Страшно? — как только он закончил с петлей, он перепрыгнул со стула на кровать, а затем навис над Модди, уперевшись руками в грудь. — Тише... Тише... Тише...

Эти три одинаковых слова для них обоих работали как самый настоящий триггер, и никто не мог объяснить почему. Вернее, Модди мог, но не понимал, почему этот спусковой крючок сработал и на него тоже, опять издав какое-то сиплое мычание, на этот раз от того, что ему давят на грудную клетку.
—Модди... Модди Чат... Чат... — на это врач зажмурил глаза в попытке абстрагироваться. — Что, не нравится, когда я тебя так называю? А мне было приятно, когда ты кошмарил меня все эти годы? А я всего лишь-то называю тебя Чатом. Ты ведь, кажется стер это из своего паспорта, да? — получив удивленный взгляд раскрытых глаз, Санчез хихикнул. — Я о тебе, подонке, знаю все. Все, и даже больше. Всю личную информацию, которую могли не знать даже твои Пугод с Жирафом... Ну ладно. Хватит росказней. Ты готов? Это, конечно, не шприцы и не таблетки, но тоже ничего!
С этими словами Санчез схватил Модди за плечи и развернул чуть удобнее по направлению к верёвке.
Пару незамысловатых движений, и вот врач чувствует, как веревка туго и плотно затягивается на его шее. Затем чувствует, как он начинает медленно, но уверенно подниматься вверх, не по своей воле, чувствуя давление. И он понимает, что к чему.
Мозг отключался медленно.
—Вот так вот, Модди Чат... Ты мне врал, когда поместил в отдельную палату, что меня потом переведут в общую. Сколько я там провел... Кажется, около двух месяцев? Скажешь, пустяки... А я скажу, что этого вполне достаточно, чтобы разрушить всю жизнь! Скажи спасибо, что я оправился и смог двигаться дальше! И получил титул абсолютного фехтовальщика.
Санчез держал верёвку. Сколько силы оказалось в его руках?..
—И, знаешь... Я, наверное, буду скучать по твоей мордашке. Ты ведь, наверное, тоже скучал по мне. Особенно с момента, как я от тебя сбежал. Я думаю, тебе было приятно потом лечить свой шрам. Такое маленькое напоминание на всю-ю-ю жизнь... Которая вот-вот оборвется. Да, Модди Чат?
В ответ лишь хриплый выдох.
—Я думаю, ты скоро отключишься. Прощай, Модди Чат! Мне будет не хватать наших разговоров в стенах психушки! — голос Санчеза пугающе исказился, возможно, от того, что он натянул верёвку ещё сильнее, а, возможно, от того, что он действительно будет скучать. Стокгольмский синдром.

Санчез бежал по полу очень быстро, но при этом совершенно бесшумно. На адреналине, пока сердце стучит так бешено, как только может, чтобы ещё не сломать ребра и не вырваться из груди, он пропускал по одной, а то и по две ступени, проносясь по лестничному пролету за считанные секунды.
Завернув к тому самому кабинету, где нашли те именные клочки бумажек, которые все почему-то очень гордо называли письмами, фехтовальщик заметил чужой силуэт в еле заметном свете.
—Зачем ты меня звал? — Санчез сжал кулаки.
—Ну-ну, ты сразу к делу хочешь? Отдышись, постой немного, ты выглядишь так, будто кого-то убил. Или с луны свалился. — чужой смех раздался по кабинету. — У меня такое предчувствие, что сегодня отличная луна, полная, красивая, яркая...
—Хватит языком молоть. — отрезал фехтовальщик и подошёл ближе.
Диамкей сидел за партой, спиной к двери, через которую вошёл Санчез. Удивительно было то, как легко он подставлялся, ведь, когда приглашаешь одного из самых ментально нестабильных людей на встречу, надо быть готовым, что он может на тебя напасть. При условии, что ты сам ментально нестабильный.
—Это как та шутка про таксиста. — Диамкей хихикнул, ещё не поворачиваясь к своему собеседнику.
—Какая ещё шутка?
—Ну, знаешь, что в такси чисто теоретически практически не может оказаться двух маньяков сразу? И таксист, и пассажир. А мы с тобой... Два маньяка. Не в машине, но в огромном человеческом механизме. Так что это можно назвать машиной.
—Что ты хотел от меня? — Санчез, кажется, был вовсе не в восторге от этих сладких речей архитектора. Тот вздохнул и наконец повернул голову на него. Красный светодиод осветил его такой же красный пиджак.
—Я хотел исповедоваться, о, мой Бог! — тон его вдруг стал серьезным, пускай на лице ещё сохранилась полуулыбка.
—Исповедоваться?..
—Да, исповедоваться! — Диамкей сорвался со своего места и упал на колени. Звонкий стук металла раздался по комнате. — Прошу! Я так боюсь, что скоро низко паду́!
—Валяй.
Диамкей моментально успокоился. Санчез поражался тому, как этот фрик может контролировать собственные эмоции и переключаться между ними в любой удобный для него момент.
Тем временем архитектор сложил руки в молящем жесте и поднял голову на Санчеза, все так же сидя на коленях. Какой там религии придерживается Диамкей?..
—Мой Бог, моя Вселенная! Прошу, снизойди ко мне своим пониманием! Совсем скоро, я чувствую, я забуду лицо человека, которого я так любил... Мой Бог! Я виню себя в его смерти. Его милое лицо, его милое-милое лицо, ах!.. как оно было обезображено той аварией... Его бедное тело... Такая нежная и бледная кожа была вся залита кровью и обожжена... Мой бедный Алоин!..
Диамкей не на шутку разошелся. В его голосе не чувствовалось фальши, хотя от него можно было ожидать и настолько проникновенной игры чувств.
—Я уверен, если бы не я сидел за водителем, он бы выжил. Он должен был выжить! Мой бедный Алоин... Как я любил его... И я стал забывать его... Мой Бог! Я уже не помню его голоса! Это ведь было совсем недавно... Совсем недавно меня спасли, а его нет. Как же так? Почему судьба так была несправедлива к нему и ко мне? Чем же я заслужил этот грех?.. Мой Бог, моя Вселенная... Не говори мне ничего. Снизойди лишь своим пониманием и состраданием, не вини меня за то, что я не могу оставить его в своей памяти... Его мягкие черты лица совсем позабылись. Я помню лишь его белые волосы и... Нет, глаза я тоже забыл... Мне так стыдно!.. Как я мог забыть настолько важного и дорогого мне человека? Мой Алоин, мой Бог, моя Вселенная!! Аве.
Исповедь была окончена. Диамкей медленно поднялся с колен и отряхнул с них еле заметные в полумраке пылинки. Он шумно дышал и, если совсем прислушаться, было слышно, как работают его железные механизмы.
—Спасибо! — он поднял голову на Санчеза и одарил его улыбкой. — Мне так приятно, что ты побыл для меня свидетелем.

"То есть, уже свидетелем, а не Богом?" – на секунду промелькнуло у Санчеза. В ответ он лишь хмыкнул.
—Не за что. Надеюсь, что это было искренне. — фехтовальщик направился к двери.
—А у тебя нет исповеди?
—Зачем мне о чем-то исповедоваться? — он остановился в дверном проёме.
—А тебя ни за что не мучает совесть?
—...Нет.
—Хм... Ну, как знаешь. Если что, я готов побыть твоим свидетелем! — Диамкей вновь улыбнулся и помахал рукой.
—Я не верующий. — бросил напоследок Санчез и вышел, все так же бесшумно.
Два маньяка в огромном человеческом механизме. Звучит смешно по крайней мере по той причине, что маньяков здесь гораздо больше, просто они об этом либо не знают, либо не хотят этого признавать. Все, кто уже совершил убийство, являются маньяками, ну или хотя бы ребятами, у которых не все в порядке с головой.
Анонимность развязывает людям руки, точно так же и идеальные условия закрытого преступления побуждают их на такие вещи. Санчез считал, что у большинства из казнённых, совершенно беспричинные поводы к убийствам. Ну разве можно убить человека случайно, как Гельмо? Ну разве можно убить человека просто так, как Ксеноморф? Ну разве можно убить человека из такой глупой обиды, как Нео? Конечно, нельзя. А его причина – выше этого.
Он способен осуществить настоящую месть, не такую мнимую, которую пытался провернуть Нео, из-за чего и поплатился своей жизнью. Вот с кого его по-настоящему тошнило и кого он по-настоящему презирал, так это таких доверчивых и "смелых", каким был этот крылатый механик.
Санчезу было до лампочки до того же самого Диамкея: в какой-то степени он мог даже восхититься его поведением и профессиональным блефом. А Нео просто взял и поверил ему. И это бесило.
Теперь крылатый давно на том свете и больше не раздражает своим присутствием и наивностью. И поэтому месть настоящего Бога, коим являлся Санчез, осуществилась сразу после него. Может, он бы показал бы ему пример идеального убийства, но гораздо приятнее было сначала избавиться от фигуры, мозолящей ему глаза.
Санчез закрыл дверь в свою комнату и расплылся в улыбке. Он не оставил ни одной ценной улики, которые могли помочь следствию, а, значит, он останется жив. И будет жить с этой "грехом" на руках ещё очень и очень долго, когда выберется. Это не грех. Если это месть – это что угодно, но точно не грех.
Да и даже если бы это был грех! какая разница, он все равно ни в кого и ни во что не верит. Родители, может, и крестили его в далёком детстве, но только что это ему дало? Крестика все равно на шее не висит, ни одной молитвы он не знает и даже не хочет знать. Это простое дурачество для таких повернутых, типа Диамкея.
Фехтовальщик с облегчением выдохнул и разделся. Даже жарко стало от таких бурных мыслей! Уснет ли он при таких? Конечно, уснет, ещё как. Как миленький он будет спать до самого утра и ни за что не умрет завтра. Мысль, что он в безопасности, радовала его как никогда.

Утро впервые началось не с будильника, а с оповещения, что "тело было найдено".
За мгновение до Пугод постучался в дверь К Модди и не услышал ответа. Стучал и стучал, пока не решил просто открыть дверь.
Под потолком висел Модди. Ему показалось, что это все не по-настоящему, поэтому он решил коснуться, проверить, может, ему этот кошмар почудился спросонья? Он коснулся и тело слегка качнулось. Шляпник короткими шагами пятился назад, закрыв рот руками. Затем и прозвучал страшный сигнал, а вместе с ним и крик Пугода, сорвавшийся с губ так неосторожно.
Первым из комнаты вылетел Секби, узнавая в крике Пугода. Он ещё не знал, кого там нашли, но уже мог предположить, что ничего там хорошего нет.
Тело врача, покачиваясь, висело на крюке рядом с люстрой. В комнате не было никаких признаков борьбы и насилия. Просто Модди. Просто с веревкой на шее.
Секби тяжело вздохнул. Вот и стало на одного следователя меньше...

—Кто-то явно хотел ударить по нашей стратегической точке. — сказал он вслух, хотя это было скорее размышлением про себя, каким-то образом просочившиеся сквозь губы.
Ящер повернулся к собравшимся: Пугод, Арлабус, Джаст, Алфёдов, Сантос, Дэб, Диамкей, Барси и кто-то ещё. Их было не особо много, но он смотрел не сколько на них, сколько на их руки. И как только нашел, что ему требовалось, он тут же обратился:
—Дэб, ты можешь дать мне свои перчатки, пожалуйста?
Странная просьба застала железнодорожника врасплох. Он вопрошающе глянул на свои руки, а потом спешно снял с них белые перчатки.
—Ну, держи... Зачем тебе?
—Надо. Я верну тебе в целости и сохранности. Мне ненадолго.
И с этими словами он надел перчатки на руки. Приятная ткань коснулась его ладоней, но ему не важна была текстура.
—Сантос, помоги снять тело Модди.
Эта фраза повергла остальных в ещё больший шок.
—Что ты собираешься с ним делать?! — воскликнул встревоженный Пугод.
—Ничего особенного! — принялся оправдываться судья. — Я лишь хочу осмотреть тело. Мне неудобно делать это, пока он такой... Да и, мне кажется, это просто неуважение к Модди.
С этими словами они с Сантосом принялись снимать мертвое, уже охладевшее тело с крюка. Пугод не решился смотреть на это.
Как только они положили его на кровать, Секби вновь заговорил:
—Мне нужно больше улик. Пока что я не могу зацепиться вообще ни за что и это выглядит как самоубийство...
Секби аккуратно развязывал верёвку, которая тоже могла послужить уликой. Он отложил ее в сторону и стал разглядывать мертвого. Решил никому не показывать – не очень-то это и приятное зрелище.
—Так, может, это и есть самоубийство? — Алфёдов осматривал комнату и крюк, который, казалось, был только в комнате у врача. — Потерял друга, вот и решил...
—Нет. Модди бы никогда такого не сделал. — Пугод стоял поодаль и не мог повернуть голову в сторону тела и Секби над ним. Он еле сдерживался от того, чтобы не прогнать тут всех отсюда, включая даже самого ящера.
—Почему ты в этом так уверен? — продолжил Алф.
—Потому что Модди всегда очень любил жизнь. И даже если случалось... Подобное, он никогда даже не думал о том, чтобы...
—Понимаешь, Пугод... Бывает, что люди не говорят о таких вещах своим близким специально, чтобы их не тревожить. — Секби на вздохе выпрямился и снял перчатки. — Или иногда даже не думают, что у них может быть та же самая депрессия. И просто однажды приходят и все.
—А разве на самоубийствах должны срабатывать оповещения? — вдруг встрял Диамкей.
—Не знаю. На несчастных случаях – нет. Про суицид нигде ничего не говорилось. — ящер вернул перчатки законному владельцу и снова принялся осматривать комнату.
На тумбочке рядом лежала обрезанный ножом конец веревки, который, видимо, не понадобился Модди. Его очки лежали рядом. Стул, который они подняли, до этого лежал на полу именно так, как обычно полагает в суициде. Больше ничего.
На самом теле не было ни крови, ни побоев, ровным счётом ничего. Что, неужели он действительно просто убил себя, не выдержав смерти Жирафа?..
—Пугод, Модди был правшой или левшой? — задал вдруг он вопрос.
—Правшой. — коротко отвечал тот.
—И тут всё совпадает... — ящер потёр глаза пальцами. — Нож лежит именно так, как обычно кладут его правши. Если бы это было убийство, возможно, убийца бы не подумал о такой мелочи и просто кинул бы нож, но и это соблюдено...
—Если это действительно самоубийство, то нам не надо будет идти на классный суд, верно? — Арлабус задумался. — Но не может же быть все так просто!
—Верно, не может. Надо думать... Ладно, если мы отталкиваемся от предположения, что это инсценированное убийство, то кто мог быть убийцей? — Секби что-то пробубнил себе под нос про повторяющиеся слова.
—Пугод, у Модди могли быть конфликты здесь? — Джаст с сочувствием смотрел на него, который изо всех сил прятал свое лицо в шляпе.

—Скорее нет. Он всегда урегулировал конфликты, если они возникали и сам в них не вступал, а если и вступал, то умел решать их так, чтобы человек не обижался и не злился на него.
—А здесь могли оказаться его пациенты? Быть может, кто-то из них был недоволен лечением? — Диамкей отпустил шутку, с которой смешно было только ему одному.
Рядом стоящий Лабус заткнул ему рот рукой, вот так просто, чтоб неповадно было, а затем сказал:
—Пусть ты, Диамкей, и идиот... Но мысль неплохая.
—Он сохранял врачебную тайну и никогда разглашал личности пациентов, даже нам. — продолжал бубнить Пугод все тише и тише, что было совершенно ему несвойственно.
Секби подошёл к нему и погладил по плечу, становясь рядом, чтобы тот мог, если захочет, спрятаться в нем. Так он и сделал.
—Я думаю, нам надо сейчас идти на суд. Мы тут достаточно посмотрели... — Дэб развернулся и собирался уйти.
—А если это все же не убийство? — остановил его Барси, впервые сказав что-то.
—Это убийство, кретины!!! — заверещал Монокума с колонок. — Сейчас же идите на классный суд! Вам достаточно улик!
Пришлось повиноваться. Но теперь все прошлые догадки о суициде отпадали, если, конечно, Монокума не сказал это специально.

С каждым разом убийства становились все неочевиднее и раскрывать их становилось все тяжелее. Секби косился на табличку с перечеркнутой фотографией Модди и думал: как можно было настолько хорошо спланировать убийство и инсценировать его именно так?..
—Ну раз наш абсолютный судья не хочет сегодня говорить... — Диамкей на это получил грозный взгляд Секби, который повернул голову так резко, как может только какой-нибудь зверь. И все же, невзирая на это, он продолжил: — То я задам вопросы. Кто видел, чтобы с кухни исчезал нож?
—Я помню, что я какое-то время вечером находился на кухне, но вряд ли я считал количество ножей. — Душенька отвёл взгляд от Диамкея в противоположную сторону, лишь бы не смотреть на этого жуткого отморозка.
—Новая зацепка, ага! — в энтузиазме заговорил он.
—Стоп, горе-детектив. — сразу прервал его ящер. — Хватит. Дай подумать... Кто-нибудь из вас видел, чтобы Модди с кем-то ссорился или конфликтовал? — в ответ тишина. Никто не ответил утвердительно. Либо все заняты собой, либо в силу обстоятельств не замечают, что творится вокруг них. — Понятно...
Дело снова встало в мертвую точку. Секби закрыл лицо руками и выглядел почти так же, как Пугод, который скрывался уже от горя и осознания собственной ничтожности по сравнению с теми безжалостными нелюдьми, которые убивают.
—У меня есть предположение, — начал Джаст, пока полуробот снова не активизировался. — В комнате не было следов насилия и сам Модди был в совершенно обычном состоянии. Значит, это был человек, которому он доверял и не стал сопротивляться... — на последних словах он стал замолкать.
—Ты сам себя слышишь? — возразил ему Альцест. — Как Модди мог кому-то позволить себя убить?
—Ну а что тогда? Он разрешил себя во сне повесить? — Алфёдов нахмурился.
—...Модди когда-то жаловался на сонные параличи. — неожиданно сказал Пугод. Одновременно с ним голову поднял и Секби. — Тогда это был тот, кто знает о том, что у него были сонные параличи. А об этом знали только я и Жираф.
—Ну и чего ты молчишь? — Диамкей разочарованно глянул на шляпника. — А где такое же драматичное признание в убийстве, как у нашего ангелочка?
—Я не убивал его! — вскричал Пугод.
—А чем докажешь?
—Тем, что я бы никогда...
—Не сделал этого? Пугод, большинство убийств совершаются близкими людьми. Вон, спроси у Секби! — Диамкей покачал головой.
Пугод проигнорировал его. Ему не хотелось растрачивать на него силы.
Но теперь ему нужно было хоть как-то придумать алиби, а его у него попросту не было: точно так же как не было его ни у кого из присутствующих.
—Кстати, — резко вклинился к ним Блс, который, приличия ради, даже снял маску с лица. — Санчез же когда-то лечился у Модди. Мы тогда на пару его упекли...

Что-то треснуло. Кажется, это была уверенность Санчеза.
Фехтовальщик медленно покосился на Блса с такой натянутой улыбкой, насколько позволяло человеческое тело. Барси косился на него так же, но уже с презрительным и недобрым взглядом.
—Серьезно? Звучит как очередная шутка. — Альцест хмыкнул.
—Да я клянусь вам! Мы с Клайдом когда-то сдали Санчеза в психушку, там как раз Модди работал.
—Не будем уточнять детали, — Клайд нервно усмехнулся. Ему не доставляло удовольствия вспоминать о том, как и почему Санчез оказался с ними двумя связан. — Ну и в конце концов провел он там достаточно много. Возможно, он что-то узнал о Модди такого...
Барси до последнего надеялся, что сейчас они отшутятся. Как Санчез может быть виноват в убийстве?
А вот так.
Санчез вздохнул. Двадцать две пары любопытных глаз смотрели на него и ждали. Чего ждали? Наверное, очень проникновенного монолога. Что ж, он вполне может удовлетворить их желание.
—А что? Модди был извращенец похуже вашего. Я действительно лечился у него когда-то... И я пытался сделать все, чтобы забыть эти кошмары у него на приемах! Я покрасил волосы, сменил стиль одежды, думал даже имя сменить! И врачам, типа его, я больше не доверял. И таким, как вы! — он указал рукой на Блса и Клайда. — Знаете, что он делал со мной? Он каждый раз колол мне что-то, от чего я вырубался и потом не чувствовал своего тела вообще. Он каждый раз говорил мне, что никого у меня в жизни нет, никто за мной не вернётся и не проверит мое самочувствие. И я сам от него ушел. Модди – дьявол во плоти!
—Полечился у него и все, теперь знаешь его, как человека?! — вот теперь было слышно весь диапазон голоса Пугода. Не зря он абсолютный оратор.
Шляпник резко отошёл от своей кафедры и уже сделал пару шагов по направлению в сторону Санчеза, но его остановил Секби, выставив руку вперёд. Пугод пёр, как паровоз, но почему-то не решился просто обходить ящера, не стал сопротивляться, когда тот его схватил и продолжал удерживать на месте.
Тем временем фехтовальщик преспокойно смотрел на все это действо.
—Знаю. Я знаю о нем все. Во сколько он обычно вставал, что любил есть, какой рукой писал, какая у него была походка, его любимый цвет и ещё кучу всего! Назови мне любой аспект его жизни – и я расскажу тебе о нем во всех подробностях. Может, там даже найдется, что ты сам не знал, а, Пугод?
Барси пригнулся к своему другу.
—Ты какого черта вообще творишь, Саш? — голос его был обеспокоенный.
—Ничего особенного. — холодно отвечал тот. — Раскрываю людям глаза.
—С ума сошел?! А если они станут за тебя голосовать сейчас?
—Станут, конечно. Разбежались.
Санчез приблизился к самому уху Барси и прошептал:
—Ты только не злись на меня, друг.
Интонация была его совершенно искренней и даже раскаивающейся. Как только они друг от друга отстранились, фехтовальщик вновь стал нелюдьмым и "открывающим людям глаза".
—Ну так что? Тебе нечего сказать, Пугод? Это была месть. Месть за тот ужас, который он устраивал со мной. Который вы никогда не переживете на себе и не поймёте, каково было мне! — Санчез почти срывался на крик.
—Так это ты его убил? — Диамкей удивился. Точнее, сделал вид, что удивился. — Вот почему ты вчера выглядел таким... Человек, увидевший смерть, смотрит на других совсем по-другому...
—Быть может. Хотите – голосуйте за меня. Помните, что если это не я, то всех казнят. — Санчез пожал плечами.
—О, великий Санчез! А расскажи, как так получилось, что Нео убил и Жирафа, и Джея? — самым наигранным голосом продолжал с ним диалог полуробот.
Фехтовальщик даже бровью не повел.
—Пф-ф, это же очевидно. Он тоже гулял ночью и я попросил его помочь, потому что там кто-то кого-то пытался убить... Вы сами знаете кто и знаете кого. Джей, наверное, полный идиот, доверять кому-то и сломя голову нестись на помощь, даже если сам ничего не может сделать. И Нео тоже был идиотом, потому что доверился мне. — и Санчез улыбается, в ответ получая такую же одобрительную улыбку Диамкея.

Они явно вели какую-то свою игру.
Время голосования.
Барси смотрел на своего друга с огромным сомнением. Он знал, что Санчез какое-то время лечился в психиатрической больнице и до сих пор глотал таблетки для регуляции настроения, но никак не подозревал, что он помешан на каком-то враче, который, сюрприз-сюрприз, оказался с ним в одной "школе".
В голове был единственный вопрос – почему?
—Почему? — Барси игнорировал появившийся экран с именами и снова нагнулся к Санчезу.
—Ты не понял? Это была месть. Такие, как он, не должны жить на этой планете.
—Нет... Почему ты не говорил мне об этом? — голос на секунду дрогнул. Неприятно кольнуло где-то в груди.
—...Ты не спрашивал. И не приходилось случая. — Санчез с трудом пытался не отводить глаза от него. Потому что его вдруг пробило чувство, схожее со стыдом. А потом оно резко прекратилось.
—Понятно. Саш, если... Если... — парень не смог придумать ничего и махнул рукой, мол, неважно.
—Поэтому я говорил не злиться на меня. — напоследок сказал он и, пока Барси осознавал сказанное, ткнул на его экране свое имя.
—Санчез! — вскрикнул он неестественно громко и вцепился в плечи беловолосого, разворачивая его на себя. И плевать, что смотрят.
—Барси?
—...Ты с ума сошел?!
—Наверное.
Санчез непринужденно обнял Барси. Снял свои красные очки, передал их ему и улыбнулся, отойдя от своей кафедры.

«Санчез был признан виновным.
Время для наказания!»

Барси не успевает схватить Санчеза, как его уже нет: утащили невидимые и вездесущие руки Монокумы. На казнь. На эшафот.

«The coming of the false god»
Казнь абсолютного фехтовальщика началась.

Санчез расплылся в улыбке, когда в его руках оказалась знакомая ему шпага. Складывалось ощущение, что это его личная, та, с которой он тренировался и соревновался последний год. Приятно. Приятно чувствовать текстуру рукоятки и смотреть на острие лезвия.
Затем он огляделся – стоит внутри какой-то темной комнаты, а рядом с ним возвышается шест с небольшими перекладинами, словно на него можно залезть. Он уже хотел было это сделать, но вдруг со всех сторон послышался чей-то грохот ног: и в этот же момент на него повалили роботы в масках Монокумы.
"И это все враги?" – подумалось Санчезу, когда было достаточно одного касания остриём шпаги, чтобы каждый из этих роботов упал навзничь.
А роботы продолжали на него бежать. И он продолжал с лёгкостью от них отбиваться.
Складывалось ощущение, что это никакая не казнь, а всего лишь небольшая разминка: Санчез даже не вспотел от быстрого махания оружием в своих руках. Это продолжалось ровно до тех пор, пока поваленные роботы не стали подниматься.
Фехтовальщик оказался на секунду сбит с толку, когда руки этих роботов вдруг превратились в такие же шпаги, как у него. Музыка, которая очень нравилась Санчезу, но на которую он все это время почему-то не обращал внимания, ускорилась.
Он слишком поверил в себя, потому что первый удар чужой шпаги пришелся прямо по его руке, в которой он держал оружие. Санчез от такого не стал бы давать слабину, но было действительно как-то очень больно, непривычно больно.
А затем он понял, что отбиваться он не может: его шпага слишком тонкая, по сравнению с другими, и почему-то роботы играют совсем не по правилам. Они замахиваются, режут и делают это наотмашь, даже не пытаясь войти в честный бой.
И они пошли на него все, разом.
Санчез пытался отбиваться, но с каждым новым порезом, особенно по рукам и телу, он понимал, что уже не может дать им отпор. И было принято решение наконец признать свое поражение и попытаться залезть на столб.
Роботы, на удивление, оказались совершенно тупыми и не додумались даже попытаться перестать бить своими шпагами по шесту, когда Санчез встал на самую его верхушку. Столб немного шатался, но он уверенно держал равновесие. Нужно всего лишь переждать, когда роботы друг друга забьют. У остальных не было шансов выбраться из своих казней, но он считал, что может это сделать на раз-два, потому что он контролирует свои эмоции.

Но в какой-то момент что-то неизвестное резко схватило его за обе руки и подняло вверх. Санчез стал оглядываться и пытаться понять, что он такого упустил и как он не смог увернуться от этих железных рук, которые заковали его, как всех этих неудачников до него.
А затем он почувствовал чье-то присутствие за спиной.
Холод металла чувствовался даже через одежду. И как-то странно стало, когда Санчез, в попытках вырваться, услышал треск ткани его красного пиджака. А затем и рубашки.
Он вздрогнул, когда по его хребту провели чем-то ледяным. Ну и извращенец же кто-то...
Затем его пронзила жуткая боль.
Нечто острое врезалось ему в спину, будто огромный нож всадили. Санчез даже вскрикнуть не успел, ведь его рот вмиг заполнила собственная кровь.
Острие продолжало рвать его, заставляя орать от боли и захлёбываться параллельно с этим в крови, и пока Санчез думал, что это последнее, что ему нужно будет пережить, случилось кое-что ещё.
Кровь брызнула во все стороные, когда резким рывком из него вырвали собственные ребра наружу, расставив поломанные кости наподобие ангельских крыльев.
Никто не вернётся к жизни на третий день.