Бледный огонь
О Набокове я знал только то, что он любит маленьких девочек написал Лолиту. В моей голове это был автор, который одним произведением сотряс литературный небосвод, обеспечив себе литературную славу, любовь читателей и финансовую независимость. Тем больше было моё удивление и осознание нескончаемых границ собственного невежества, когда случайным образом я узнал, что Лолита — даже не лучший его роман, а самого Набокова считают и вовсе «лучшим англоязычным автором со времён Джойса». Как оказалось, всего за свою интересную жизнь Набоков написал 17 романов, что совсем не укладывалось в моей голове с представлением о нём, как об авторе какой-то распиаренной Лолиты.
С Набоковым я бы, наверное, и не столкнулся, если бы после прочтения Игры в классики, мне бы не посоветовали прочитать «Бледный огонь». Купил я его давно, а прочитать довелось совсем недавно и только сейчас руки дошли до отзыва.
Сразу скажу, не читая другие его произведения, что Бледный огонь — худший вариант для знакомства с творчеством Набокова. В сути своей это экспериментальный роман, который разделил читателей Набокова на два лагеря и заставил их рьяно спорить друг с другом. Кто-то говорил, что это лучшая книга 20-го века, а кто-то ставил под сомнения ясность ума автора. Но все сходились на том, что слог в произведении безупречен. Бледный огонь оформлен как публикация поэмы вымышленного поэта Джона Шейда из 999 строк в рифмованных двустишиях, к которой прилагаются предисловие, подробные комментарии и индекс от «редактора» Чарльза Кинбота. По сути, это книга внутри книги внутри книги. Если бы книга писалась в жанре экзистенциального ужаса, то вышел бы Дом листьев.
В центре романа — три связные темы: безумие и одиночество Кинбота, попытка Шейда найти в хаосе смерти и утрат некий «узор смысла» и игра с самой идеей автора текста. Набоков исследует, как язык и нарратив искажают реальность: комментатор Кинбот пользуется чужой поэмой как микроволновкой для собственного мифа, разогревая свои фантазии до религиозного экстаза и постепенно подменяя собой всё, что мы называем «фактом». При этом поэма Шейда даёт более тихое, трагическое измерение — стареющий поэт пытается выстроить узор в случайностях, приметах и совпадениях, чтобы поверить, что за смертью дочери и собственной смертностью стоит не только слепой хаос.
Бледный огонь построен как многоуровневый эксперимент: поэма, комментарии и индекс образуют три «голоса», чьи мотивы, образы и сюжеты постоянно перекликаются, как в сложной музыкальной фуге. Эта форма одновременно пародирует филологическую науку и академическое комментирование, показывая, как комментатор может полностью приватизировать чужой текст, выдав чужую боль и память за иллюстрации к собственному бреду. Набоков демонстративно разрывает линейный сюжет: чтобы собрать историю, читатель вынужден прыгать по ссылкам и примечаниям, превращаясь в ещё одного персонажа этого эксперимента над вниманием и доверием.
По мере чтения оказываешься не в комфортном романе «про жизнь поэта», а в перекошенном зеркальном лабиринте, где каждое примечание важнее основной «реальности» текста. Говорят, что в оригинале (вторую половину своей библиографии Набоков писал уже на английском языке) книга ещё интереснее и поэтичнее: слова играют разными оттенками, дополняя историю новыми смыслами и придавая ей мелодичное звучание. И хотя жена Набокова, переводя её на русский язык, сделала всё возможное, чтобы справиться с этой невыполнимой задачей, было бы интересно когда-нибудь вернуться к этой книге с более весомым литературным бэкграунд и познакомиться с ней в том виде, в котором её задумал автор.
Книга вряд ли зацепит с первой страницы в привычном вам смысле, но если принять её правила игры и играть, то она затягивает иначе: не сюжетом, а ощущением, что за очередной сноской может скрываться либо очередной приступ чужого помешательства, либо тот самый редкий отблеск подлинного, не «бледного», а ослепительного огня смысла.