Пост 02.07.2026

Он не мог не признать тот факт, что, хотя и говорил менеджеру Хон Доккилю отшить директора Сома с его уговорами о продлении контракта, когда он оказался в тупике, звонок директора был как нельзя более кстати, и что он включил его с опозданием.

— Что поделать.
Это была новая коронная фраза Са Хёна в последнее время, которой он заканчивал разговоры. Кроме этого, разговоры ни к чему не приводили.
Директор Сом, чтобы подбодрить Са Хёна, под конец разговора обрушил на него поток неуместных слов, но Са Хён почти не слушал.
Действительно... что поделать.
Хотя в доме было темно, Са Хёну не хотелось включать ещё свет.
Он открыл виски на кухонном островке. У него была слабая переносимость алкоголя, но он любил выпить. Ночей, когда хотелось бездумно сидеть со стаканом, пока не накатит лёгкое опьянение, становилось всё больше, но ему нравилось, как крепкий напиток обжигает горло. Са Хён, глотнув из стакана, который со звоном поставил на пол без подставки, посмотрел на сценарий, лежащий на островке.
Сценарий был таким толстым, а цветных стикеров-закладок, которые он приклеил там, где появляется сам, было совсем немного. Это было похоже на раскопки. Чтобы хоть как-то вжиться, уголки сценария уже слегка истрепались.
Наполнив стакан ещё раз, Са Хён взял сценарий и стакан и снова сел на диван. Он открыл его не на закладке, где появляется сам, а с самой первой страницы.
Под жирными режиссёрскими ремарками говорил главный герой.
Са Хён водил пальцем, с чувством, будто ворует, повторяя реплики главного героя. Это были реплики, которые он с амбициями играл на первом прослушивании, а потом из-за чувства поражения даже не смотрел на них.
В этот момент зазвонил телефон, и Са Хён вздрогнул, словно его застали врасплох. Звонящий — менеджер Хон Доккиль. ...Наверняка звонит, чтобы поддержать, сказать, чтобы он не расстраивался из-за встречи с писательницей. Даже поддержка, если её слишком много, утомляет. Са Хёну пока хватило разговора с директором Сомом. Он перевёл телефон в ночной режим и отложил его в сторону.
Читая чужие главные реплики, он поначалу пафосно и напыщенно жестикулировал в воздухе, но по мере перелистывания страниц пыл угасал.
Через некоторое время Са Хён закрыл сценарий и включил телевизор. Без всякого желания на чём-то останавливаться, он переключал каналы, пока не остановился на повторе какого-то музыкального шоу.
Это было то самое выступление, которое Доккиль показывал ему на телефоне. На экране были участники X, плачущие от волнения после объявления первого места.
Са Хён смотрел на себя среди них так, будто это был не он. Смотрел пристально. В его глазах изображение на экране становилось всё крупнее. Приблизилось до такой степени, что пиксели готовы были рассыпаться.
И всё равно непонятно. Плакал ли он, но не помнил — от радости или действительно от жалости к ушедшей юности. Это было не так давно, но воспоминания размыты.
Пока все плакали, лидер взял микрофон и сказал речь. Когда он перечислял имена участников, говоря, что они больше всех старались, и очередь дошла до имени Са Хёна, тот поспешно переключил канал. Уж лучше включить круглосуточные новости и оставить их фоном. Почему сегодня алкоголь не берёт? Са Хён снова стоял у кухонного островка, чтобы налить ещё.
Наливая тонкой струйкой, он смотрел неинтересные политические дебаты, как вдруг внизу на красном жирном фоне появилась белая жирная строка срочной новости.
Са Хён не поверил своим глазам.
Что... это.
Он подошёл ближе к монитору, всматриваясь, потом резко схватил телефон, который оставил перевёрнутым на диване. Десятки пропущенных звонков уже висели на экране.
Только тогда Са Хён перезвонил Доккилю и поспешно вышел из дома. Когда он снова надевал аккуратно снятые туфли, то споткнулся и о стоявшие рядом тапочки, было шумно. Гостиная с невыключенным светом осталась пустой.

---

Медики в приёмном покое университетской больницы посмотрели на запыхавшегося, ворвавшегося в приёмный покой элегантного мужчину и проигнорировали его. Задыхающийся Са Хён, словно обыскивая, хаотично ходил между койками в приёмном покое и звонил.
Доккиль уже нашёл отдельную палату и поднялся наверх, сообщив номер палаты. Са Хён, ожидая лифт в соседнем крыле, в ярости пнул стену ногой в туфле. Ему было всё равно. Когда он уже в который раз нервно зачёсывал растрёпанные волосы, несколько человек, выглядевших как сопровождающие, прошли мимо, косясь на него. Без маски Са Хён наспех прикрыл лицо рукой.
Наконец он заскочил в подошедший лифт и, не видя других людей, быстро нажал кнопку нужного этажа.
— Ты пришёл?
Доккиль, знавший, что Са Хён поднимется, ждал его у лифта, и его лицо было бледным. Всего несколько часов назад они ухмылялись и шутили, а теперь стали совершенно другими людьми.
— Где он?
Са Хён заторопился, и Доккиль, тоже ускорив шаг, указал в угол одного из крыльев больничного коридора. Медицинский персонал покосился на Са Хёна — узнали ли?
Должно быть, узнали. Не потому, что от него разило знаменитостью, а потому, что попал в новости из-за того, что привезли его товарища по группе.
Только когда они, словно убегая, вошли в отдельную палату в самом конце, Са Хён перевёл дух. Он чувствовал спиной холодную температуру и поверхность закрытой двери.

Казалось, он не дышал с тех пор, как выскочил из дома и добрался до этой палаты, и Са Хён наконец выдохнул.
У входа в палату кровати не было видно, только сначала виднелся пар от увлажнителя, клубящийся слева, где должна быть кровать. За тёмным окном угадывались очертания гор.
Доккиль посмотрел на звонящий телефон и привычно сбросил звонок. Снова зазвонил — снова сбросил.
— Не знаю, как узнали журналисты. То ли кто-то узнал в приёмном покое, то ли уже сфотографировали, когда везли.
Уставшие ноги Са Хёна в туфлях нерешительно ступили на гладкий пол палаты. Кровать постепенно появлялась из-за угла. Са Хён посмотрел на идентификационный браслет на ногах пациента и поднял голову, глядя на товарища по группе.
Ноги и руки были забинтованы, но на лице, кроме кислородной маски, не было никаких повреждений, и он мирно спал.
Но в то же время у Са Хёна похолодели кончики пальцев, будто он увидел труп.
— С ума сойти, они уже断定, что это самоубийство, и пишут статьи, что делать? Эти чёртовы журналюги!
— А разве нет?
Са Хён резко оборвал Доккиля, который, не в силах унять внезапное волнение, мерил шагами палату с телефоном.
— ...Нет, может быть, это был несчастный случай. Полиция тоже будет расследовать...
— Где это видано, чтобы человек поскользнулся у себя дома?
Са Хён не был возбуждён и говорил спокойно, но не дал Доккилю оправдываться. Когда Са Хён, засунув руки в карманы брюк, повернулся, Доккиль нервно вращал глазами и вдруг заплакал. По тому, как он повторял «только не это», казалось, он действительно верил, что это не попытка самоубийства, а что-то другое. Или так упорно самовнушал.
В любом случае, в палате, где глубоко без сознания лежал упавший участник — было ли это попыткой самоубийства или несчастным случаем, — бодрствовали только Са Хён и Доккиль.
Са Хён долго молчал, тупо глядя на лицо упавшего участника, словно на знаменитую картину в музее. Он сидел на скамейке у стены для посетителей.
Доккиль был слишком занят, чтобы обращать внимание на такого Са Хёна. Он то выходил, то заходил в палату, мучимый телефонными звонками.
Са Хён достал вибрирующий в кармане телефон. Как раз когда Доккиль закончил разговор и возвращался в палату, он показал ему экран своего телефона. Именем звонящего значился другой участник X.
— Этот почему не пришёл, а только названивает?
У упавшего участника не было семьи, которая могла бы сразу приехать в Сеул, а остальные участники X жили все, самое большее, в пределах трёх остановок. По-хорошему, они должны были приехать гораздо раньше Ким Са Хёна, который пил и бездельничал.
Доккиль намеренно отвёл взгляд.

Поняв ситуацию, Са Хён демонстративно отклонил звонок и выплюнул ядовитые слова. Он был совершенно спокоен, но как только открывал рот, во все стороны летели кинжалы.
— Обычно кричат, что участники — семья и всё такое, а сами что, сволочи?
— Они договорились прийти завтра.
— Почему? Скажи им, чтобы пришли, когда этот гад сдохнет.
Доккиль посмотрел на такого Са Хёна и плюхнулся рядом. Он намеренно сел близко, но его проигнорировали. Са Хён отдёрнул руку, но Доккиль нарочно придвинулся ещё ближе.
В конце концов Са Хён посмотрел на него, как на насекомое, а Доккиль придвинулся ещё отвратительнее и, вопреки действиям, серьёзно посмотрел на него.
— Ты, похоже, считаешь себя его опекуном, а они — просто посетителями.
— ......
— Если присмотреться, ты поступаешь всех вернее, но ведёшь себя так, что тошнит.
Са Хён был таким человеком.
— Почему ты стал таким резким в последнее время? Ты же раньше таким не был...
Доккиль говорил так, будто видел в нём не Са Хёна, а кого-то другого. Конечно, это было лишь на мгновение; он закончил серьёзную речь тем, что игриво ткнул Са Хёна в кончик носа. Прежде чем Са Хён успел разозлиться, Доккиль снова вышел из палаты, чтобы ответить на звонок.
Но, возможно, Доккиль ошибался.
Са Хён, глядя на спящего на кровати, испытывал скорее обиду, чем беспокойство.
Са Хёну тоже позвонили. Доккиль ушёл довольно далеко, и Са Хён, приглушив голос, ответил на звонок в ночном больничном коридоре.
Всего было два звонка.
Первый — от директора Сома из агентства. Совсем другой тон, чем когда они разговаривали после встречи с писательницей по пути домой. Директор, конечно, мог поговорить и с менеджером Доккилем, но зачем он звонил Са Хёну... Это не было похоже на звонок для выяснения обстоятельств.

· Са Хён, немедленно уходи оттуда. Не находись в больнице без толку, чтобы тебя не сфотографировали и всё такое. Это вредит твоему имиджу. Если приклеится ярлык, от него трудно избавиться.
Что значит «вредит имиджу Са Хёна» и что написано на этом ярлыке?
Завершая разговор, который он только молча слушал, он посмотрел на мигающее время разговора. Оно было не таким уж долгим, но прошло порядочно.
Второй звонок был от режиссёра. Того самого режиссёра, с которым он должен был встретиться завтра по поводу работы того автора.

Этот разговор был довольно коротким.

· Са Хён-щи, всё в порядке. У вас, должно быть, нелёгкое время, можете не приходить завтра. Но, может быть... осталась ли какая-нибудь предсмертная записка? Нет ли в группе каких-то других неблаговидных дел, в которые это может быть втянуто?
Производство дорамы требовало астрономических бюджетов и усилий. Са Хён понимал беспокойство режиссёра о том, не окажется ли имя Са Хёна в предсмертной записке из-за раздоров в группе или какого-то другого невероятного инцидента.
Он понимал.
Потому что Са Хён и сам начал этого опасаться.
Слова режиссёра о том, чтобы не приходить завтра, прозвучали для него как «если актёр рискованный, можно и не брать».
Са Хён стоял, опираясь обеими руками на раму в ногах кровати, и обернулся на звук открывающейся двери палаты. Его менеджер не мог не заметить, насколько у него уставшее лицо.
Доккиль, закрыв дверь и подойдя ближе, спросил Са Хёна. Тон без интонаций.
— Он написал что-то вроде предсмертной записки?
— Ах... говорю же, похоже на несчастный случай?
Доккиль искренне возмущается. Даже если обзванивать журналистов и говорить, что это не так, срочные новости уже распространились с таким подтекстом, и это будет нелегко остановить. Тем более что даже товарищ по группе Са Хён не верит, от этого ещё более горько.
— И это то, что я сейчас должен слышать от тебя?
Доккиль зажёг огонь в глазах, словно спящий участник мог услышать. Менеджер Хол, с его редкой в индустрии деловой этикой и человеколюбием, был менее испорчен, чем Са Хён.
— ...Дерьмово.
Са Хён не только не обиделся, но и ещё сильнее заскрипел зубами и зарычал. Его спокойствие было затишьем перед бурей.
— Человек только-только начал выкарабкиваться, чтобы нормально жить, а тебе завидно? Зачем прыгать? Зачем умирать, умирать-то зачем? Даже если умирать, почему именно сейчас?
— Ким Са Хён!
— Почему именно сейчас!
Са Хён не сдавался и в ярости закричал. Дыхание двух людей, тяжело дышащих, на мгновение смешалось. В глазах Са Хёна кто-то разлил яд.
— Даже если умирать, почему именно перед моим кастингом? Я ждал только этого проекта, ты же знаешь. Кому понравится брать парня, к которому прицепился некролог? Есть куча других, кем меня заменить!

Доккиль замахнулся и дал Са Хёну пощёчину. Са Хён принял её сполна.
Это было немыслимо, чтобы менеджер ударил по лицу своего артиста, который его кормит.
Са Хён медленно повернул голову, которую резко повернуло в сторону. Доккиль, смотрящий на него, широко раскрытыми, налитыми кровью глазами, не переставая, укорял Са Хёна.
— Ким Са Хён, ты... тебе нельзя так, сволочь ты. Почему ты стал таким? Каким бы плохим ни был твой характер, нельзя такое говорить.
— Блядь, а что тогда делать?
— Ты что, такой особенный? Только ты особенный? Думаешь, ты другой? Ты тоже поймёшь людей, только когда сам через это пройдёшь.
Доккиль был менеджером, который обычно не сердился на Са Хёна и не указывал ему. Но, возможно, эти слова ещё острее вонзились в Са Хёна.
Как и те слова, похожие на проклятие, тот взгляд, полный презрения к нему, не исчезал у него перед глазами всю дорогу домой в такси. Он тёр слезящиеся глаза, тёр снова и снова, но они то затуманивались, то прояснялись. Таксист несколько раз косился на Са Хёна в зеркало заднего вида.
Он сильно напился. Увидев дно бутылки виски, которую пил, он достал новую, но по ошибке схватил уже пустую бутылку, оставленную на островке.
Эта бутылка в мгновение ока упала с глухим стуком, и Са Хён вытянул руку, чтобы поймать её. Сначала раздался звук разбитого стекла, а Са Хён, не дотянувшись до бутылки, безобразно упал.
Настолько он был пьян, что даже боль ощущалась размыто. Упав, он так и остался лежать, вытянувшись на полу, открыв глаза.
Голова кружится. К счастью, осколки не разлетелись с шумом, а чисто разбитая бутылка откатилась далеко.
Пахнет виски. От него самого? В разбитой бутылке оставался алкоголь? Запах резко ударяет в нос.
Последствия падения были горькими. Телефон Са Хёна тоже валялся на полу. Экран мигал, когда поступали звонки с незапоминаемых номеров, и гас.
Листы сценария, разлетевшиеся и раскрывшиеся, как пачка, кружились перед глазами Са Хёна, словно вращающийся и тонущий корабль.
Он смотрел, но не мог пошевелить и пальцем; его тело становилось всё тяжелее, как напитанная водой вата.
Веки постоянно смыкались.
Пол определённо был сухим, но одна щека, прижатая к полу, стала влажной и холодной.
Нить рассудка в голове постоянно рвалась. Он пытался взять себя в руки, но не получалось.
Нарядный костюм беспомощно рвался. От воротника до ключицы под шеей, безжалостно рвался.

Тяжело. Голова неумолимо кружится. Веки смыкаются.
Он постепенно... постепенно падал в беспамятство. Алкоголь в конце концов поглотил и тело Са Хёна, пропитав его насквозь.
Резкий запах алкоголя в конце концов проник внутрь и задержался. Это был не просто запах; жидкость, перехлёстывая через горло, перекрывала дыхание. Даже Са Хён, закрывший глаза, не в силах бороться со смертью, удивлённо распахнул их.
Когда он открыл глаза, пол внезапно исчез, и его тело падало в бесконечно глубокой воде. Это была водная толща. Испуганный Са Хён судорожно огляделся по сторонам.
Забыл, как дышать? Нет, он не забыл как, он просто не мог. Он попытался, но вместо воздуха вода полностью забила нос и рот. Са Хён изо всех сил попытался закашлять, проталкивая воду в горло и обратно, но даже это не удавалось. Чем больше он пытался, тем сильнее вода, казалось, проникала за горло, всё глубже во внутренние органы.
Тяжело. Слишком тяжело.
Са Хён схватился за горло, словно душа себя. В воде была лишь кромешная тьма.
«Молодой господин!!»
Слышен звук. Са Хён с трудом поднял голову вверх. Зрение было мутным и размытым, но, кажется, был виден свет.
5-й год правления Хэсон, столица Империи Чже, Мённим. Младшего сына семьи Са, Хёна, с трудом вытащили с самой глубины пруда.

Когда он открыл глаза, Са Хён лежал, словно прикованный к постели, только моргая, и так несколько часов.
Он долго рассматривал узор на потолке. Как бы пристально он ни смотрел, это не было ни одно из знакомых ему мест. Да и сам тип потолка сильно отличался от того, что он знал.
Лёжа, Са Хён медленно повернул голову вправо. За открытым окном свисали белые и красные цветы персика. Цветы, которые летят по воле ветра.
Вчера была определённо середина зимы, а сегодня — весна.
Тик-так, тик-так — звук несуществующей секундной стрелки слышался только Са Хёну. Оказалось, это был его собственный пульс, бьющийся в ухе, прижатом к подушке.
То, что он лежал молча, несмотря на сильное потрясение, было из-за боли в теле. Всё тело ныло, словно его избили. Учитывая, что вчера он пил алкоголь, это должно было быть похмелье, но ощущения были совсем не те, что он помнил. Казалось, в новом теле прокладывала путь незнакомая боль.
Голова раскалывалась, тело было тяжёлым, будто проваливалось под кровать. Даже палец поднять было трудно. Из носа с горячим дыханием вырывался жар; и без градусника было ясно, что у него лихорадка.
Какие только сны не снятся...
Са Хён повернул голову на подушке и закрыл глаза.
Он изо всех сил старался отогнать обрывки вчерашних воспоминаний, которые начинали наплывать. Лучше бы оставаться во сне.
А где телефон?
Когда он шарил рукой под одеялом, послышался звук открывающейся двери.
— Молодой господин! Вы проснулись!
На шум Са Хён приоткрыл один глаз, сморщившись. Тот, кто сразу подошёл, поставил принесённый таз и полотенце и, опустившись на колени у кровати, был менеджер Хон Доккиль.
Но... что-то было сильно не так.
— Ох-хо, тело как огонь. Как же так. Сначала это..., а потом я быстренько схожу позову госпожу, молодой господин.
Доккиль быстро отжал тряпку в воде из таза, положил Са Хёну на лоб и сразу же собрался встать. Это был не просто Доккиль, а совсем другой Доккиль с совсем другой манерой речи.
С жиденькой бородкой, с пучком волос на голове, в потёртой и заштопанной хлопковой одежде — разве он не выглядел точь-в-точь как... слуга из исторической дорамы?
Са Хён, лежа, резко сел и схватил Доккиля за одну руку, притянув его обратно. Доккиль, подняв упавшее влажное полотенце, посмотрел на Са Хёна с лицом, говорящим: «Он что, обкурился?»

Разве может быть такое похмелье?
Как только он сел, голова закружилась, жар был ужасный; у Са Хёна, который даже при грыже диска и стёртых коленях не помнил, чтобы когда-либо болел простудой, ощущение нездоровья этого тела обрушилось как катастрофа. Казалось, всё тело разламывается.
Щёки были красными, дыхание горячим. Веки были такими тяжёлыми, что, казалось, даже открыть глаза было непосильной задачей.
«Да говорю же, лежите». Доккиль, который беспокоился, но не решался силой уложить молодого господина, не знал, что делать, когда Са Хён с трудом выдавил голос. Горло, будто перекрытое.
— Хён...
— ......
— Хён Доккиль...
— Ой-ёй... совсем спятил...
Теперь Доккиль сам плюхнулся на пол. Потом, стоя на коленях, ёрзал. Словно на иголках. Доккиль, озираясь на закрытую дверь и открытое окно — не услышал ли кто, как молодой господин его назвал, — колебался, не зажать ли рот молодому господину, и его рука блуждала в воздухе, пока он в конце концов не упал на кровать, стукнувшись своим лбом.
— Это оттого, что вы слишком много воды из пруда нахлебались... Молодой господин, видите, сколько это пальцев?
И начал махать пальцами перед глазами Са Хёна.
Но... не махать?
Просто держит неподвижно, а это качается?
Са Хён действительно не видит, сколько их. Из-за жара всё перед глазами расплывалось, и он не мог сфокусироваться.
Тут же Са Хён снова потерял сознание. Когда его туловище снова откинулось назад, Доккиль ловко подхватил его и уложил обратно. Доккиль, не переставая, как заведённый, бормотал, что сегодня пятница. «Лекаря...! Надо позвать лекаря!» — Доккиль с грохотом поспешно выскочил в заднюю дверь.
Это место — отдельный флигель в усадьбе высокого сановника Са Чхорёна из Министерства церемоний, одного из столпов Чже. Здесь живёт Хён, второй сын этой семьи, который ещё не женился, хотя уже в брачном возрасте.

---

Ким Са Хён не сразу и не с готовностью смирился с тем, чтобы жить в Империи Чже.
Сначала он считал это сном. Тело горело в лихорадке, конечности ломило так, что он был близок к обмороку, он постоянно засыпал и просыпался, думая, что в конце концов очнётся ото сна. Это было мимолётно.
Поэтому, когда он садился посреди всего этого, а узор на потолке и персики за окном оставались теми же, он снова закрывал глаза, и снова, и снова пытался уснуть. Пока ему это не надоело.
Но сколько бы он ни засыпал и ни просыпался, ничего не менялось.
Он не возвращался в свою сеульскую квартиру, и всё продолжалась эта незнакомая весна.
Когда он открывал глаза, лица, ухаживающие за ним, менялись: то пожилая служанка, то другие люди, то человек, называемый лекарем, но чаще всего рядом был Доккиль.
Когда он уже не мог больше спать, тело выздоровело, и он в последний раз открыл глаза, надеясь, что теперь-то это закончится, Доккиль снова был рядом. Другой Доккиль, не тот, что в реальности.
Только тогда Са Хён интуитивно почуял неладное. Что-то... было не так.
— Вам лучше? Теперь в ваших глазах появился блеск, молодой господин.
— Хён Доккиль.
— Я с ума сойду, что с вами такое! Это ведь не сумасшествие! Молодой господин, вы ведь не такой! Зачем же вы несколько раз бросались в пруд! Вы знаете, как сильно болели!
Доккиль возбуждённо выпалил. Са Хён попытался уловить контекст, но совершенно не мог.
— Кто падал в пруд... па... дал.
Но в этот момент всплыло воспоминание, как его вытащили из пруда.
Са Хён с самого начала был очень глубоко. Живое ощущение мучительного захлёбывания водой ожило, и Са Хён рефлекторно закашлялся, пытаясь вытолкнуть воду. Эта живая боль была не из тех, что могут присниться.
Да, с этого всё и началось.
Не с того момента, как он проснулся и увидел персики за окном, а с глубины пруда началась эта весна.
Сев на кровати, Са Хён тут же звонко шлёпнул себя по щеке.
Доккиль, не успевший остановить, вытаращил глаза.
— Похоже, это и правда сумасшествие... сумасшествие... да...
Не обращая внимания, Са Хён ударил себя по щеке ещё пару раз. Сила ударов нарастала, и в конце концов Доккиль, не выдержав, на коленях приблизился и схватил Са Хёна за руку, останавливая.
Свободной рукой Са Хён схватился за покрасневшую щёку и, сам удивлённый, посмотрел на Доккиля. Встретившиеся взгляды обоих выражали растерянность и удивление.
Щека Са Хёна горела так, словно сейчас лопнет, и тепло ладони, прижатой к щеке, было не просто тёплым, а горячим.
— ...Больно же?
— Конечно больно! Если так бить, естественно, больно!
— ...И в пруду, казалось, я задыхался насмерть... так больно было...
— Зная это, зачем вы прыгнули! А если бы я, негодник, опоздал вытащить молодого господина!

Доккиль, держа руку Са Хёна, опустил голову. «Как же ему, должно быть, было больно, как же он, должно быть, страдал, наш молодой господин...» — бормотал он, и это не выглядело... просто игрой.
А уж Са Хён, практиковавший с менеджером Хон Доккилем реплики, хорошо знал. У Доккиля не было абсолютно никакого таланта к произнесению даже одной реплики. У него был особый дар читать любые слова монотонно, как учебник.
Са Хён отстранился от плеч Доккиля и вырвался из его объятий. Он серьёзно посмотрел в лицо Доккиля.
— Ты меня не знаешь? Ты ведь знаешь меня? А?
Он спросил очевидное, и Доккиль ответил очевидно.
— Как же мне не знать молодого господина! Конечно знаю! Я же присматривал за вами с пелёнок!
И Доккиль начал извлекать воспоминания о том, как он прибыл рабом в дом сановника Са и рос вместе с маленьким Са Хёном, заботясь о нём. Рассказы были подробными и конкретными.
Не выдержав, Са Хён махнул рукой.
— Нет... какой сейчас год, где это я.
При этих словах лицо Доккиля исказилось, словно он вот-вот заплачет. Отчаянно цепляясь за Са Хёна, он всё же рассказал.
5-й год правления Хэсон, столица 1-й провинции Империи Чже, Мённим. Отдельный флигель в усадьбе сановника Са из Министерства церемоний.
5-й год Хэсон? Когда это? Совершенно не в силах уловить хоть какую-то зацепку, Са Хён изо всех сил напрягал мозги. Казалось, что-то такое он слышал, но было ли это потому, что каждый слог был обычным иероглифом, или он действительно где-то мельком видел это, он не мог понять.
Но Са Хён знал Империю Чже. И знал, где находится столица Мённим.
Потому что это было прошлой историей и фоном исторической дорамы, к которой готовился Са Хён.

---

И сановник Са Чхорён, и госпожа, которую называли матерью, были незнакомыми лицами, а из знакомых был только Доккиль, так что ситуация была ещё более непонятной. В отчаянии Са Хён хватался за Доккиля и, словно допрашивая, цеплялся к нему. Ничего другого не оставалось.
Он не знал ни где находится, ни кто он сам, не видел ни на шаг вперёд, и единственным, на кого можно было опереться, был только Доккиль.
И ещё.
«Ты что, такой особенный? Только ты особенный? Думаешь, ты другой? Ты тоже поймёшь людей, только когда сам через это пройдёшь.»
Са Хён никак не мог забыть ту больничную палату той ночью. Хотя он думал, что этого не может быть, его преследовала мысль, не из-за этого ли он провалился в сон, от которого не может проснуться, сколько бы ни спал. Загнанный в угол, он словно подвергался наказанию и гнил заживо.
— Ты правда не помнишь? Ты же тогда так сказал, хён. В больнице, словно проклиная... Очнись, а?
— Это вы очнитесь! Нельзя так со мной!
Честно говоря, до «проклятия» было далеко, и налитый кровью взгляд Доккиля в тот день, казалось, умолял его: «Очнись», — но Са Хён, не найдя другого способа выразить, сбивчиво объяснил.
Это был уже который раз. Он снова и снова хватал ни в чём не повинного Доккиля, и сколько бы тот ни говорил, что не знает, ему было трудно поверить.
Как и Са Хён, Доккиль был лишь в замешательстве. Говорил, что сумасшествие не проходит, что проклятие — это неслыханно. Оттого что Са Хён называл его «хёном», он в конце концов даже прослезился, сказав, что если госпожа увидит это, ему не сносить головы, так что Са Хён с тех пор стал обращаться к Доккилю обычно.
В этом мире у Доккиля была аллергия на весенние цветы: он начинал кашлять и покрывался сыпью. Глядя через двор на то, как он мучается даже от пыльцы персика, цветущего всего несколько дней, Са Хён внезапно осознал. Потому что у «того» Доккиля никогда не было такой аллергии.
«Тот» Доккиль и «этот» Доккиль — разные.
К тому же менеджер Хон Доккиль совершенно не умел плавать. Он был как топор, и если бы его бросили в мелкий бассейн, он бы начал паниковать, словно тонет.
Но именно Доккиль из этого мира прыгнул в тот глубокий пруд и спас его.
Са Хён тут же захотел посмотреть в зеркало. Он поправил угол зеркала и проверил своё лицо.
Хотя у него был пучок на голове, а щёки ввалились из-за того, что тело исхудало, черты лица были определённо его.
Са Хён спросил у молодой служанки, которая принесла зеркало: «Как меня зовут?» Сначала неправильно поняв, девочка лет десяти назвала своё имя, но потом, запинаясь, словно боясь сумасшествия Са Хёна, всё же ответила.
Хён.
В реальности это тоже было оригинальное имя Ким Са Хёна, состоящее из фамилии и одного иероглифа. Этого не знал даже менеджер Хон Доккиль, который знал о Са Хёне всё.
— Имя и лицо одинаковы... Что бы это значило?
Всё пугает. Сановник Са, увидев лицо сына, бросившегося в пруд, не скрывал недовольства, но Са Хёну было ещё неприятнее. Даже когда он сказал, что ничего не помнит, сановник не проявил ни капли сочувствия.
Мать пыталась его защитить, но она была совсем другим человеком, непохожим на мать, которую помнил Са Хён.

Сейчас Са Хён знает только Доккиля.
Может быть, Доккиль что-то замышляет против него?
Не может быть, чтобы только Са Хён это помнил; если они пришли вместе, то и знать должны вместе.
Поэтому Са Хён, погрузившись в теории заговора, долгое время провёл, подозревая Доккиля, и не только его, но и всех вокруг. Но лекарь, приходивший лечить его «безумие», каждый раз уходил, качая головой, говоря, что улучшений нет. Поскольку Са Хён не был сумасшедшим, горькое лекарство никак не могло его вылечить, и он несколько раз отталкивал чашу.
Ему нужно было время. Сколько бы он ни ломал голову, ему нужно было время, чтобы принять, что сейчас он ничего не может узнать, и смириться. Ему нужно было время, чтобы отчаянно сопротивляться, прежде чем принять настоящее.
В отчаянии Са Хён несколько раз, бессчётное количество раз, требовал алкоголь, пил до смерти, а затем разбивал бутылку и пытался потерять сознание, упав, как в ту ночь в своей сеульской квартире. Немудрено, что это выглядело как безумие.
— Это что-то вроде квантовой механики? Квантовая суперпозиция? Я есть и здесь, и там.
— Что это такое, молодой господин?
Са Хён так и не разобрался в ситуации, даже не понял её, и только бесцельно проводил время, ни на шаг не продвинувшись с того момента, как впервые открыл здесь глаза.
После того, как он решил, что ему надоело горькое лекарство и безопаснее немного следить за лекарем, который ничего не понимает, как шарлатан.
После этого Са Хён сидит на веранде отдельного флигеля и смотрит на персиковое дерево, которое уже осыпалось. Говорили, что молодой господин любил цветы, поэтому специально посадили много плакучих красных и трёхцветных персиков, но сам Са Хён не интересовался цветами. Однако, поскольку здешний Са Хён интересовался, ему приходилось избегать соседей, и он смотрел на каждую ветку, с которой уже опадали цветы.
— Значит, квантовая механика — это... чёрт, нет.
Я учился в техническом колледже, но, как видно из того, что потом резко повернул в сторону искусства, диплома у меня не было.
Я не знаю достаточно, чтобы объяснять, да и вряд ли он поймёт, даже если объясню. Даже не знаю, с чего начать. От одного вида Доккиля с лицом чистого листа вздыхается.
— Почему, вы ведь раньше мне рассказывали. Я хоть и бестолковый, но слушать люблю.
Доккиль, не знающий чужих мыслей, с некоторой корыстью усердно тёр тушь на тушечнице.
Перед ним всегда лежали книги и бумага, но Са Хён ни разу толком не брал их в руки. Видя, как прежний Са Хён любил это, стоило ему сказать, что он не знает, где что лежит, Доккиль сам расстилал бумагу и растирал тушь.
— Теперь вы и книг не читаете, и букв не пишете... Конечно, я понимаю, что это потому, что вы больны...
— ......У меня просто голова раскалывается, как только я на это смотрю. Раз памяти нет...
Са Хён притворился, что у него болит голова. Даже если он не притворялся, он уже был молодым господином, который не только бросился в пруд в припадке безумия, но и потерял память. Ему не нужно было ломать голову над тем, как себя вести.
В любом случае, Доккиль, легко поддавшийся на игру больного молодого господина, быстро оставил тушечницу и убрал книги под низкий столик.
Всё-таки у меня талант к актёрству.
Доккиль, которому всё ещё было обидно из-за того, что Са Хён ему не рассказывал, сидел и дулся, бросая взгляды. В конце концов, так как это общество с сословной системой, Са Хёну не хотелось быть неправильно понятым. В итоге он, прокашлявшись, заговорил. Ему захотелось оправдаться, сказать, что он не рассказывает не потому, что считает Доккиля никчёмным слугой.
— Это... я просто плохо знаю и не могу объяснить, так что подожди. Я потом расскажу. Но это не значит, что я неграмотный, я вообще-то даже в университет ходил. Ты же знаешь. Дело не в том, что я чего-то не могу, просто я слишком выдающийся в другой области. Ага.
Са Хёну было лень выдумывать, и он говорил, что вздумается, зная, что его всё равно не поймут. Лицо Доккиля стало ещё более озадаченным, чем раньше.
— Ясно, если университет, то это, наверное, название книги.
— Нет, не это. Ну... э-э, вроде Сонгюнквана.
— Вы, молодой господин, не ходили в Сонгюнкван.
— Да, нет, я не о том...
От досады он почесал голову, но мешала головная повязка.
Са Хён задумался. Не рассказать ли сейчас всё Доккилю? Может быть, это поможет найти зацепку.
Поэтому Са Хён, сказав: «Слушай сюда», — придвинулся ближе к столику и посмотрел на Доккиля. Он объяснил очень подробно.
Что Са Хён пришёл из другого места, что там тоже был Хон Доккиль. Кем он был, чем занимался, и как в одну ночь он попал сюда. Это должно быть сном, но он никак не просыпается, а бессмысленно текут дни. И так далее.
— До того как я пришёл сюда, я был в сильном стрессе, нервный, немного эгоистичный, но по натуре я добрый парень. Неуклюжий и немного нелепый, и этот контраст с моим красивым лицом — пункт помешательства фанатов. Менеджер Хон Доккиль точно должен помнить?
— ......
— В общем, я оттуда. Что скажешь?
За время долгого объяснения Доккиль ни разу не перебил, но и не отвлекался, всё выслушал. Са Хён возлагал надежды на его сосредоточенное лицо. Было бы хорошо, если бы появился зацепка, чтобы изменить ситуацию.
— Если вы спросите, что я думаю...
— ......
— Я сейчас же пойду позову госпожу, нет, лекаря!

Доккиль тут же вскочил, словно ужаленный. Если бы Са Хён поспешно не схватил его за штанину, его бы снова уложили как больного и заставили пить горькое лекарство неизвестно от чего.
— Подожди, подожди, Доккиль.
— Отпустите, молодой господин! Я должен сейчас же пойти и доложить! Мне было велено сразу сообщать, если ваше безумие хоть немного усилится. Чтобы вы снова не упали в пруд!
— Отпусти. Отпусти!
— ......
— Раз я ничего не помню, я просто решил над тобой подшутить.
Когда Са Хён так выкрутился, Доккиль перестал тянуть его за штаны и посмотрел на Хёна. На его вопросительный взгляд, правда ли это, Хён кивнул и с неохотой улыбнулся: «Ну и скучно с тобой шутить». Тогда Доккиль, с облегчением выдохнув, проворчал, что нехорошо так разыгрывать молодого господина, и снова сел. Хён, смеясь «ха-ха», под покрасневшим лбом опустил уголки губ.
Никто ему не верил. И не поверит. Значит, всё зависело только от самого Са Хёна.
— Тогда... каким я был человеком?
Говорят: знай других и знай себя — и в ста битвах не будет поражений. Са Хён не знал самого важного сейчас.

---

Но Доккиль не смог определить Са Хёна так чётко и ясно, как тому хотелось бы, и вместо этого промолчал, сказав, что постепенно сам узнает. Впрочем, как можно легко и просто сжать и обобщить жизнь человека?
Из того немногого, что удалось узнать: сложные, как куриная лапша, семейные отношения, репутация и положение семьи Са, то, что раньше Са Хён был очень тихим человеком. И ещё то, что с Доккилем они росли вместе с детства и были близки, несмотря на разницу в статусе.
Он не отказался от мысли вернуться обратно. Просто у человека не хватало сил даже на поиск способа возвращения, и он просто ел то, что давали, говорил всякую ерунду, спал...
Примерно раз в неделю он пытался умереть.
5 раз он, напившись до бесчувствия, падал на пол и пытался уснуть, воспроизводя ту ситуацию, а на следующий день его голова чуть не раскалывалась от похмелья.
3 попытки утопиться в пруду. Но тело Са Хёна, которое научилось плавать, помнило это, и каждый раз, доходя до предела боли, инстинктивно начинало дышать и всплывало, чтобы выжить.
2 попытки повеситься, но они так и не увенчались успехом. В первый раз было слишком страшно, чтобы просунуть голову в петлю, а во второй его до этого обнаружил Доккиль.
После этого Са Хёна, у которого было ужасное безумие без всякой меры, по-настоящему ужасное, не могли даже пичкать лекарствами, и его пришлось просто запереть дома, так что его буквально «связали» в отдельном флигеле и держали взаперти.

Однажды, насмотревшись где-то, он взял маленький серебряный нож, думая вскрыть вены, но порезал только кончик пальца, да и то неглубоко, но было так больно, что он устроил истерику, и всё закончилось тем, что наложили лекарство.
Способов умереть было много, но ни один не удался не из-за разницы в методах.
Са Хён не хотел умирать.
Его тело ужасно боялось смерти и отвергало её, и в основе этого лежал тот факт, что на самом деле даже сам Са Хён не был уверен, является ли смерть путём обратно в реальность.
Разве не так? Когда он сюда попал, Са Хён не умер.
Он просто потерял сознание от алкоголя, а чуть не умер уже здешний Са Хён, и если тело инстинктивно, познав боль смерти, блокирует её, можно лишь предполагать, что смерть — это путь обратно в реальность. Если у него было две мысли, то, возможно, одна из них боялась, что кто-то другой уйдёт навсегда.
Но после того, как он раз за разом терпел неудачу в попытках умереть из-за страха смерти, адаптируясь к этому миру Империи Чже, Са Хён постепенно начал сомневаться: «А есть ли вообще что-то после этой смерти?»
Что, если после смерти — это конец? Если это настоящая смерть?
Если это не путь обратно, а, как разные вход и выход, механизм таков.
Нет... если никакого механизма вообще нет.
По здравому смыслу, он вообще не должен был сюда попасть.
Поэтому в тот день, когда он в последний, третий раз выбрался из пруда, Са Хён был настолько измотан душевно, больше, чем телом, что, сидя в воде у пруда, он молча лил слёзы вместе с водой.
Он не хотел умирать.
Он совершенно не мог вынести боль от проникающей в горло воды. Это было мучительно. Ещё больше, чем физическая боль, его мучила неопределённость того, что после этого может ничего не быть. Как он мог отпустить всё то, что оставил? Как он мог так, в одночасье, отпустить всё, что копил, боясь упустить даже песчинку?
— Молодой господин! Умоляю вас! Прошу вас! Если вы ещё раз так сделаете, я прикажу засыпать пруд! Почему вы всё время пытаетесь умереть!
Доккиль, поздно обнаруживший его и схвативший за руку, на коленях подполз и, тряся Са Хёна за плечи, умолял. Са Хён был мокрым с головы до пят.
— Я не пытаюсь умереть. С чего бы мне умирать? Я пытаюсь вернуться.
Вода, капающая с его пучка, с краёв одежды, пропитывала стебли травы на земле. Рука Са Хёна вцепилась в эту траву.
— Ты тоже считаешь меня странным? Я и сам считаю себя странным. Что будет, если я правда умру, мне страшно. Но что делать? Так и жить просто так?
— Перестаньте говорить странные вещи, молодой господин! Так и жить! Вы же до сих пор жили со мной, Доккилем! Позже, с позволения господина, женитесь и заживёте своим домом! Да?
— Так жалко... я только-только собирался расцвести. Ты знаешь, как сильно я хотел добиться успеха? Но ничего нет. Совсем ничего нет.
— Как вы можете такое говорить, вы же второй сын сановника Са! Как вы можете говорить, что ничего нет!
Са Хён и Доккиль говорили, не понимая друг друга.
По щекам Са Хёна текли слёзы. Они смешивались с уже мокрым лицом.
Когда он испробовал всё, что мог, использовал все возможные лекарства, но ничего не помогало... и когда даже слёзы высохли... Что делать, когда даже эти слёзы высохнут, как сухая земля?
— Даже командная работа, которую я хотел... она не была такой уж лёгкой. Если бы не команда, меня бы тоже не было. Я тоже это знаю.
Произнося это, Са Хён поднял голову и посмотрел на Доккиля совершенно мокрым взглядом, и Доккиль, не понимая смысла, но поражённый этим взглядом, потерял дар речи, но Са Хён был настроен ещё более решительно.
Его жалкая жизнь, успех — всё это было жалко, но на самом деле то, о чём он не сказал и что было неправильно понято, больше всего не давало покоя.
В реальности Са Хён почти не болел простудой, даже раз в несколько лет, несмотря на изнурительные подводные съёмки, превосходящие всякий здравый смысл. Но Са Хён в Империи Чже был настолько слаб, что стоило ему один раз попасть в пруд, как он несколько дней лежал при смерти. Даже такая болезнь была болезненной, а насколько же больно умирать? Чертовски больно, наверное?
И вот однажды Са Хён внезапно передумал умирать.
Может быть... со временем он вернётся?
Как и пришёл сюда внезапно, когда пришло время.

24
Отдельный флигель. Са Хён в комнате пристально рассматривает своё лицо в зеркале, поворачивая его так и эдак. Как ни крути, это определённо...
— Это я.
Ха, ну и чудеса.
Са Хён попытался ударить себя по щеке, зажмурился и поднял руку, но тут же остановился и опустил её. Проверять, сон ли это, ударами по щеке можно было раз или два, а он уже много раз бил, и каждый раз было до слёз больно.
— Если не сон, то что же это?
Он снова задумался, но решил, что всё равно это ни к чему не приведёт, только голова разболится, и потряс головой, отгоняя мысли.
Прошло уже достаточно времени, чтобы понять: сколько ни думай, ответа нет и ничего не решается.
Поэтому он же решил остановиться. Придёт время — вернётся, он же решил ждать. Даже если тогда это было скрыто за достигшей дна стойкостью, по натуре Са Хён был светлым и позитивным человеком.
Он снова посмотрел на себя в зеркало. Чем больше он смотрел, тем удивительнее это казалось, и он терял счёт времени.
Форма бровей, ровный лоб, округлые уголки глаз и прямой нос, ярко очерченные губы и уголки рта.
— Очень красив. Ага. Как это лицо не зависит от эпохи. Даже с открытым лбом и пучком на голове выглядит так. Ох, ну разве можно не восхищаться? Ах-ча-ча!
Незаметно для себя он даже начал подражать манере речи из исторической дорамы и, громко разговаривая сам с собой, не мог не заподозрить, уж не сошёл ли он на самом деле с ума. Поэтому Хён тут же сник и погрустнел.
Вдобавок из-за громкого голоса он встретился глазами с Доккилем, который заглядывал в окно, и Хёну стало мучительно неловко. Доккиль, убедившись, что Са Хён не делает ничего слишком безумного, снова спокойно удалился, чтобы заняться своими делами.
— ...Даже в другую эпоху попали, а он всё так же пытается за мной присматривать.
Бормоча, Са Хён покосился вслед Доккилю и стал ощупывать свои руки, живот, другие части тела. Надо бы набрать вес... а ведь такое тело было создано.
Хаа...

---

Когда Са Хён сказал, что хочет выйти из дома и осмотреть столицу, Доккиль с готовностью согласился, словно набрав в рот воды.
С тех пор как Са Хён попал в этот мир, его интересовал только способ вернуться, а к другому миру он до сих пор не проявлял любопытства.
Но если придётся жить здесь до поры до времени, то разговор другой.

Госпожа волновалась, что потерявший память Са Хён выходит из дома, но всё же разрешила. Его отец, сановник Са, говорят, приходил взглянуть, когда Са Хён лежал больной, но он был настолько труднодоступен, что нельзя было даже проверить, правда ли это. В эту эпоху отцу и сыну трудно видеться лицом к лицу? Са Хён смутно так и думал.
Если бы госпожа знала обо всех отчаянных попытках Са Хёна умереть, она бы, наверное, не только из дома не выпускала, но и заперла бы в отдельном флигеле. Но, к счастью, большинство попыток удалось замять на уровне Доккиля или слуг. Тем не менее, даже тех немногих случаев, что вскрылись, не говоря уже о тех, что дошли до сановника Са, было достаточно, чтобы пошли слухи о сумасшествии второго сына.
— Доккиль, а что бы ты делал, если бы я вышел и вдруг умер, раз ты пошёл со мной?
Хотя памяти не было, он понемногу наловчился подражать манере речи. Не зря же он жил и дышал сценарием исторической дорамы.
Обращаться свысока к менеджеру Хон Доккилю тоже легко. Даже если говорить ему «эй» десятки лет подряд, это не станет привычным; как бы сказать? Плевать на формальности, но было чувство, что нельзя переходить черту? Хотя с Доккилем у них были такие отношения, что можно было и ругаться, и орать друг на друга, но, наверное, было бы лучше играть и скрывать это — из вежливости к другому человеку, когда это тело вернётся.
Интересно, вернётся ли оно вообще когда-нибудь? Может быть, он вошёл в это тело, потому что тот Са Хён умер в том пруду, и его не стало?

...Нет, прошу, хватит думать о том, на что нет ответа, хватит! Прошу!
Когда Са Хён, идя по дороге, внезапно начал яростно трясти головой, Доккиль, уже привыкший, спокойно заметил, что молодой господин снова чудит. Он настолько к этому привык.
— Да просто... обычно вы были дома. Писали, читали книги... Хотя теперь уже нет.
— Говорю же, голова болит.
Звучит как пустая отговорка.
— И когда вы захотели выйти сегодня, у вас глаза блестели. А когда вы то и дело прыгали в пруд, пытались умереть, хватались за всякое, у вас глаза были выпученные, как у мороженой трески.
— Эй, что за «глаза как у мороженой трески»!
Это выражение под запретом для айдолов.
— В общем, на этот раз вы, кажется, не собираетесь умирать. Уж я-то не позволю. Да. Если вы умрёте, молодой господин, меня до смерти забьёт господин, а если я сбегу до этого, меня поймают и убьют.
— Ты, Доккиль, очень драматичен.
— Что это значит?
— Это значит, что у тебя много мыслей и богатое воображение.
— Ой, да у вас, молодой господин, ещё больше.
Доккиль угрюмо зашагал вразвалку. Он долго мучился из-за Са Хёна, которого вытащил из пруда, и только теперь наконец-то вздохнул с облегчением. Доккиль, несмотря на своё положение слуги, постоянно вмешивался и следил за Са Хёном, но это не было противно.
Дорога к рынку была прохладной и утопающей в зелени. Свет, словно сеть, пронзал промежутки тени и рисовал узоры на земле.
Когда шаг Са Хёна, оглядывающегося вокруг, замедлился, идущий впереди Доккиль обернулся и спросил: «Вы не идёте?»
Улыбаясь, Са Хён ответил: «Иду, иду» и снова пошёл.
Думая, что, возможно, здесь можно будет сносно жить, пока не придёт время.
Нет, здесь должно быть сносно жить. Раз уж так всё сложилось.

---

Вскоре после того, как они пришли на рынок и начали ходить, Са Хён, почувствовав что-то странное, прикрыл лицо веером. Почему-то все прохожие особенно пристально смотрели на него.
Сначала он думал, что ему кажется, но чем дальше они шли, тем очевиднее это становилось. Люди постоянно косились на Са Хёна.
Са Хён опустил поля шляпы и склонил голову. Он обратился к Доккилю, который был занят покупками. Доккиль выполнял поручения госпожи, раз уж они вышли.

— Слушай, Доккиль. Я что, стал... знаменит? Люди постоянно смотрят.
Не похоже было, что смотрели со злым умыслом, но Са Хён, внезапно попавший в этот мир, только недавно избавился от сильного психологического напряжения.
К тому же Са Хён и в реальности так же свободно не мог ходить. То, что он был головой пескаря и кормильцем семьи, в конечном счёте стало возможным благодаря тому, что он был талантлив и знаменит. Он долгое время был знаменитостью, а начав актёрскую карьеру, сделал своё лицо довольно узнаваемым.
Не потому, что это его дело или он зациклился, а действительно, у него был талант к романтическим комедиям. Ким Са Хёна ждала только цветочная дорога. ...Но как только он об этом заговорит, снова станет грустно, так что опустим это.
Доккиль, покосившись по сторонам, продолжил рыться на прилавке.
— Это потому, что молодой господин красив. Вот это всё.
На слове «это» Доккиль сделал жест, будто опускает что-то перед лицом.
— Хм. И правда, справедливо.
Слишком легко согласившись, Са Хён со щелчком закрыл веер, убрал его в рукав и с ещё большей уверенностью оглядел людей на рынке. Когда он встречался глазами с теми, кто на него косился, он даже снисходительно улыбался.
— Всё дело во взгляде. Вот в этом самом взгляде. Не прячься, смотри уверенно.
— Что вы говорите... И ещё, это потому, что появился незнакомый человек. Вы всегда жили только в своём флигеле, даже когда выходили за ворота, то только в паланкине, а чтобы вы вот так спокойно вышли с поднятым лицом — это впервые, так что все удивлены. Многие ли вообще знают лицо молодого господина? Увидят нового мужчину, а потом, когда заметят рядом меня, прислуживающего, понимают, что вы и правда сын сановника Са, и удивляются во второй раз.
— Говоришь, я выходил за ворота только в паланкине? Кто это установил?
— Вы сами, молодой господин.
Са Хён уже собирался возмутиться, кто его запирал и жестоко обращался, но от ответа Доккиля его сердце бессильно упало.
Я? Сам?
— Почему?
— Потому что вы вроде как талисман или оберег от бед для дома.
Доккиль, ответив как можно короче, тут же плотно сжал губы и, протянув то, что держал в руках, быстро купил вещь.
Стоя у соседнего прилавка с украшениями, Са Хён чувствовал себя подавленно. Он смотрел на своё отражение в зеркальце на этом прилавке.

Даже если просто прилично одеться, он и так хорош собой.
— С таким лицом и не выходить из флигеля — это национальная потеря. Прожить всю жизнь взаперти. То есть две жизни.
Невозможно различить, является ли лицо в зеркале его собственным или Са Хёна, который жил здесь раньше. В любом случае, наверное, это правильно.
Молодость жалко. В реальности он был занят работой и тренировками, отдав ей всю свою юность, а здесь он снова прозябает в безвестности.
Са Хён похлопал себя по плечу, подбадривая. Доккиль, который уже перешёл на другую сторону, чтобы купить лекарственные травы, закричал во весь голос: «Молодой господин! Лекарство от безумия — самое эффективное, когда процежено, верно?» — отчего Са Хён весь обмяк и, понурив плечи, обернулся.
Люди, которые на него косились, даже прикрывая рты, казалось, перешёптывались: «Ой, и правда сумасшедший». Ах ты ж, Доккиль...
— Доккиль, ты должен быть приклеен ко мне как банный лист. Похоже, у нас с тобой необычная связь.
Затенённый помост у харчевни. Са Хён, слегка помахивая веером, вдруг заявил, а Доккиль, который усердно ел суп на противоположной стороне, переводил взгляд с молодого господина на его миску и обратно.
— Это что, всё ваше?
— Ты слушаешь?
— Если вы оставляете, я доем, жалко же.
Са Хён без сожаления придвинул свою миску с остатками супа к Доккилю.
Он снова слегка обмахивался веером и продолжал. Было всё равно, слушает Доккиль или нет. После того как он попал сюда с «безумием», его всё равно понимал только он сам.
— Подумай, я провёл с тобой больше времени, чем с семьёй. И я тебя кормил. А здесь всё то же самое. У нас необычная связь.
— Да, это верно. Даже если вы спятивший молодой господин, я всё равно буду служить вам всю жизнь, так что не беспокойтесь.
Теперь Доккиль уже просто беспечно поддакивал.
— И ещё, кроме тебя, у меня нет знакомых лиц.
— Так это если вы будете так выходить и бывать везде, у вас появятся и друзья.
— В общем, ты идёшь со мной до конца. Тогда, даже когда я вернусь, а? Я не буду подписывать контракт с кем-то другим, а сохраню верность тебе и пойду до конца. Обещаю. Понял?
— Да, верно. Верно.

На столе был не только суп, но и половина курицы, хорошо пропитанная соусом из тутовых листьев. Доккиль голыми руками отрывал куриное мясо и бездумно поддакивал.
В конце концов Са Хён со свистом втянул воздух и со щелчком сложил веер. Он сложил его с такой силой, ударив по ладони, что Доккиль, держа кусок курицы в зубах, покосился на него. Его короткая бородка была в бульоне. Са Хён, цокнув языком, протянул ему платок. Доккиль отказался и привычно вытер рот своим рукавом.
— А кем я был в прошлой жизни?
— В прошлой жизни?
Са Хён никогда прямо не говорил, что это прошлая жизнь. Если бы это был сон, другое дело, но он никогда не воспринимал это как прошлую жизнь, однако у слушателя, похоже, сложилось такое впечатление.
Но уточнять было так же бессмысленно, как и что-либо ещё, и Са Хён решил оставить как есть. То, что слуга в Империи Чже пришёл к такому выводу, выслушивая бормотание безумного господина, было понятно.
— Кем ты был, говоришь...
Айдолы. Актёры. Агентство. Менеджер. Начальник. Можно ли вообще объяснить хоть одно из этих понятий?
Когда он наконец начал говорить серьёзно, лицо Са Хёна, ещё больше увязшего в трясине, было до жути хмурым. Скрестив руки и мыча «Хм!» «Хмм...», он искал подходящее объяснение. Но если Доккиль поверит, Са Хён решил, что это его шанс, и начал очень старательно объяснять. О мире, из которого он пришёл, о том Хон Доккиле.
Сначала Доккиль слушал с горящими глазами, но быстро отвлёкся и сосредоточился на поедании курицы, а потом его лицо вдруг сморщилось, и в конце концов Доккиль, не выдержав, громко расхохотался.
От неожиданного громкого смеха Са Хён удивлённо посмотрел на него. Доккиль заливался смехом, держась за живот. «Ой, живот болит!» — кричал он, явно насмехаясь над молодым господином.
Са Хён, ошеломлённый, прищурился. Чтобы лучше видеть Доккиля, он кончиком веера слегка приподнял поля своей шляпы.
— Ах ты, смотри-ка. Ты не веришь, да? Я просто так это придумал, чтобы посмеяться?
— Можно честно сказать?
— Нет, нельзя. Ого... чувство предательства. Не верит. Совсем не верит моим словам.
— Говорите. Если спокойно слушать рассказы молодого господина, это забавно.
— А, издеваешься?
— Безумие — это забавно. Если только вы не пытаетесь умереть, это забавно. Молодой господин раньше был очень молчаливым, а с безумием стал разговорчивее, это хорошо.
— Ах ты, сволочь...
Са Хён развернулся в сторону, показывая, что не хочет говорить. Больше никогда не буду говорить серьёзно.
— Ладно, ешь давай.
Молодой господин, подперев подбородок одной рукой, упёртой в колено, и снова слегка обмахиваясь веером, лишь покосился на Доккиля, но, похоже, не собирался больше возражать.
Его блестящие глаза теперь были сосредоточены на том, чтобы внимательно слушать и наблюдать за оживлёнными лицами людей в харчевне.

Через некоторое время снова послышался щелчок складываемого веера, и тогда Доккиль, доскребавший остатки супа со дна миски, посмотрел на молодого господина.
Са Хён, казалось, принял какое-то решение, повернувшись к Доккилю.
— Я всё ещё не понимаю жанр. Прошлая жизнь, параллельный мир, сон — не знаю, так что я решил считать это альтернативной историей, как в дораме. Я не очень хорошо знаю историю, но, к счастью, перед тем как попасть сюда, я немного готовился. Я примерно знаю, как устроен этот мир. 5-й год Хэсон... я пытаюсь понять, где мы находимся в 5-м году Хэсон, но ты даже не знаешь имени нынешнего короля.
— Такой ничтожный, как я, не смеет произносить имя Его Величества. Вы говорите ужасные вещи.
— Ладно, а кто отец Его Величества? Или хотя бы дед.
— Правда! Говорите тише, молодой господин! Если вы будете так вольно говорить...! И спросите об этом у господина!
— Да ну, если я спрошу там, то выяснится, что я неграмотный, и меня вычеркнут из семейного реестра.
...Быть неучем и так обидно до смерти.
Суровый взгляд сановника Са пугал Хёна даже на расстоянии, а спрашивать у матери было страшно, потому что её нежность могла смениться холодом. То, что он потерял память, она знала, но не знала, что он забыл всё до такой степени.
— Ладно. Что толку от короля? Главное — сохранить своё тело.
— Да, это верно.
— Но сохранить тело так, чтобы! Когда я вернусь, я должен быть готов сразу приступить к съёмкам. Если я забуду всё, пока буду долго здесь, будет большая проблема.
— К чему готовиться?
Доккиль поднял миску, выпил остатки остывшего супа и поставил её.
Без стеснения громко рыгнув и извинившись: «Ой, простите», — он получил от Са Хёна поток воздуха от веера.
Вскоре, убрав руку, он придвинулся ближе к столу.
— Вообще-то я готовился в школе актёрского мастерства. Но, подумав, я понял, что это же оригинал. Раз уж я здесь, поучиться боевым искусствам и фехтованию у первоисточника — это, может быть, шанс, посланный небесами?
— ...У молодого господина безумие усугубляется в необычном направлении. Надо по дороге зайти к лекарю и сварить снадобье.
— И речь у местных гораздо более плавная и красивая.
Са Хён закрыл глаза, смакуя, словно мелодию, звуки речи, доносившиеся с соседних помостов. Выражение лица Доккиля кислое, но ему всё равно.
Вдруг Хён открыл глаза и посмотрел.
— Так что, Доккиль, не мог бы ты позаниматься со мной речью...
— ...Почему вы замолчали?
— Нет. Если ты будешь меня учить, я буду говорить как простолюдин.

— Я не понимаю, что вы говорите, но вы сейчас меня оскорбляете, верно?
— Буду полагаться на свою память. Буду усердно подслушивать, что говорят дворяне.
Был бы в доме молодой дворянин примерно его возраста, он был бы идеальным образцом для подражания, но сановник был недоступен и в годах, а госпожа была женщиной.
Поэтому впоследствии Са Хён, идя по улице, инстинктивно преследовал приличных учёных своего возраста, чтобы подражать им, и Доккиль долгое время мучился в другом направлении. Конечно, это было в сто, в тысячу раз лучше, чем спасать молодого господина, который пытался утопиться, так что он не жаловался.
— И я собираюсь показать этому телу, что такое настоящий вкус жизни.
Когда Доккиль уже поел, Са Хён, вставая с помоста, заявил, что покидает харчевню.
Вкус? Какой вкус? Опять умирать собрался? Пока Доккиль смотрел на него с некоторым беспокойством, Са Хён стоял в лучах солнца, постепенно уходящих за спину.
— Этот парень не умел пользоваться своим прекрасным телом и слишком растрачивал жизнь впустую. Так что я должен научить это тело, что такое удовольствие.
Это было сказано так торжественно, что Доккиль, подумав, что молодой господин что-то решил, и беспокоясь, не принял ли он какое-то великое решение в своём безумии, подошёл и встал рядом, готовый уговаривать.
А молодой господин, вытянув руку с веером в сторону рынка, словно указывая направление,
— Идём в кисэн.
Сказал...
— ...Что?
— А что? Всё равно пути к женитьбе нет, а я вроде как талисман для дома. Значит, можно и по кисэн ходить, и разгульно жить. У меня много обид накопилось в прошлой жизни.
Доккиль, конечно, подумал, что ослышался.
Но Са Хён, схватив его за руку и поторапливая отвести скорее в кисэн, настоял, чтобы тот шёл, раз уж он его досыта накормил.
На той оживлённой рыночной улице, которую они проходили и когда шли в харчевню, молодой господин, в отличие от того, что было раньше, разве что не стрелял глазами во всех красивых женщин без исключения.
Более того, когда он встречался взглядом с особенно красивой девушкой, он не просто шёл, а оборачивался всем телом и свистел, так что Доккиль, которому это ужасно надоело, схватил молодого господина под руку и силой утащил его с той улицы.
— Вы с чего это взяли свистеть кому попало? А если у той девушки есть возлюбленный? А если она из дворца? Вы же говорили, что у вас нет знакомых лиц, кроме меня, а сами ведёте себя так, будто всех знаете.
— Ну и что? Когда вернусь, ничего этого не будет.
— Слухи о вашем безумии и так ходят, а если пойдут слухи, что вы ещё и к женщинам пристаёте, господин вас накажет! Если он разозлится ещё больше, тогда точно...

Если пойдут слухи, нынешнему Са Хёну всё равно, а вот вернувшийся хозяин этого тела немного пострадает, но раз уж так вышло, разве не лучше плыть по волне и наслаждаться жизнью? Са Хён, опередивший время на тысячу лет, оставит после себя небесное учение.
— Доккиль, пойми ты меня. Там, откуда я пришёл, стоило мне только взять женщину за руку, меня сразу клеймили. И только в укромном месте, где ни-ко-го нет, можно было. А здесь, на этой открытой дороге, я могу и взгляды бросать, и отвечать на её отклик. Хороший мир! Сила позитива!
— ...Кажется, лучше уж быстрее пойти в кисэн.
Доккиль, глядя на Са Хёна так, будто с ним бесполезно говорить, снова взял его под руку и повёл через мостик над ручьём.
Весенний дождь прошёл, но люди всё ещё встречались по дороге, и Са Хён жадно ловил взглядом даже лица женщин в тени капюшонов. «Действительно, в Империи Чже много красавиц», — бормотал он, пока Доккиль с ещё большей силой тащил его за руку. Са Хён перешёл мост, ведомый под углом.
Только на безлюдной дороге они пошли каждый сам по себе. Быстро научившись походке дворян, Са Хён, заложив руки за спину, выглядел очень стильно.
— Но почему я до сих пор не женился? Возраст давно позволяет. Говорят, в этой стране женят, не глядя на лица. Не мог же я получить отказ. Неужели это всё из-за того, что я талисман? Почему я должен брать на себя беды?
— Это...
Доккиль открыл рот, но не смог легко продолжить.
— ...Это?
— Вот, это уже тот кисэн Хонхвару! Пойдёмте туда, молодой господин.
Са Хён удивлённо изогнул бровь, глядя на Доккиля, который только что говорил о слухах и приличиях, а теперь вдруг передумал, но не стал допытываться.
Хонхвару. Лучший кисэн в 1-й провинции Империи Чже, где собираются самые известные кисэн, и куда с удовольствием ходят не только дворяне, но и сыновья высокопоставленных чиновников и даже члены королевской семьи. Зная, что весна и наложницы — это места, полные интриг и происшествий, Са Хён сначала проверил у Доккиля, достаточно ли у них денег. То, как Доккиль похлопал по своему кошельку и с гордостью сказал: «Вы что, не знаете семью Са?» — было немного смешно.
Но вскоре Доккиль заявил, что это не его деньги, а государственные, и когда придёт время, их нужно будет вернуть с лихвой, на что Са Хён настоял на том, чтобы Доккиль выпил с ним, раз уж Хон Доккиль не может пить один, какой же это кисэн?
По приказу молодого господина, который сказал, что удовольствие не должно быть обычным, вошли несколько кисэн и зазвучала музыка. Но у Доккиля не было времени насладиться мелодией, так как он постоянно возмущался.

Доккиль, чьё лицо покраснело, вскочил и стал убеждать, что «молодому господину нельзя сидеть за одним столом с таким ничтожеством, как я», на что Са Хён парировал: «А суп в харчевне мы вместе ели», — чем ещё больше смутил Доккиля.
— Нет, то была еда! И харчевня! А здесь — стол с выпивкой в кисэне, молодой господин!
— Ой, да мне-то всё равно. Если сохраним в тайне, никто не узнает.
— А мне не всё равно! Ничтожеству здесь не место!
— Не важно, всё равно тебе или нет. Правда?
Последнее «правда?» Са Хён спросил, массируя плечо кисэн, которая сидела у него на коленях. Кисэн, которой было крайне неловко находиться вместе с Доккилем и совершенно всё равно, не смогла отказать красивому лицу Са Хёна и лишь краснела и кокетничала.
Доккиль резко встал.
— Я выйду. Я подожду снаружи, а вы, молодой господин, развлекайтесь вволю!
— ...А у меня сегодня настроение такое, что могу выпить и выпрыгнуть. Или нет?
— .........
Доккиль, который уже взялся за дверь, резко остановился.
Са Хён, сидевший на почётном месте, слегка улыбнулся, а кисэн, сунув ему в рот фрукт, кокетливо спросила: «Откуда же вы прыгнете?» Тогда Са Хён, томно прищурившись, встретился с ней взглядом и, игриво ткнув её в кончик носа, ответил с нежностью: «Тебе не нужно знать». В отличие от содержания, которое было холодной угрозой, в его жестах словно разлетались сладкие цветочные лепестки.
В конце концов Доккиль не решился выйти. Он тяжело вздохнул, закрыл дверь, которую чуть приоткрыл, и сел на пол. Затем придвинул маленький столик с краю к общему столу, отодвинул его в угол и пересел туда сам.
— Когда дойдёт до дела, я надеюсь, вы меня выставите.
— Эй, я не настолько извращенец.
Пить с Доккилем — это ещё куда ни шло, но заниматься сексом у него на глазах — это такой ужас, что может присниться в кошмаре, так что Са Хён сначала ответил отказом, а потом ещё больше скривился.
Успокоенный этим ответом, Доккиль потянулся к своему столику.
Са Хён, пришедший из мира без сословной системы, чувствовал себя неловко от мысли, что хозяин пьёт в одиночестве, а слуга бесконечно ждёт снаружи. Даже в реальности менеджер Хон Доккиль вечно тратил время, ожидая его. Но тогда они хотя бы ели вместе.
После этого, пока Са Хён развлекался в кисэне, Доккиль, казалось, тихо слушал музыку, но на самом деле нет. Даже после того, как они закончили и унесли инструменты, Доккиль всё так же тупо сидел, уставившись на то место на полу, где уже не было кисэн. Похоже, развлечь Доккиля так и не удалось.
Кисэн, которая была в объятиях Са Хёна, скользя пальцами по завязкам его одежды, предложила пройти в её комнату.

Са Хён, заметив, что Доккиль совсем пал духом, ласково отослал кисэн: «Иди пока, я скоро приду». Та, многообещающе глядя, пообещала проводить и предупредить, и первой вышла из комнаты.
Только когда её подол прошелестел мимо, Доккиль немного пришёл в себя и сфокусировал взгляд.
Са Хён, наполняя стакан оставшимся алкоголем, осторожно начал:
— Доккиль, может быть, ты... предпочитаешь мужчин и избегаешь женщин...
— Молодой господин.
В тот же миг Доккиль посмотрел на него так, словно хотел испепелить взглядом. Его глаза были настолько суровыми, что Са Хён на мгновение стушевался.
— Нет-нет, не может быть. Да, не может быть. Я просто спросил на всякий случай. Ты не проявляешь никакого интереса, а? Даже когда они рядом, тебе это не нравится. И ещё я подумал, ты ведь тоже не женат, может, у тебя такие вкусы, и...
— Я не женился из-за Ккотби! Я обещал снова встретиться с Ккотби, которую продали, как я могу обмануть! Вы же знаете это, зачем так говорите! Да и вы, молодой господин, не можете жениться, так что мне, выскочке, тоже не с руки бегать за женщинами!
— ...Понял. Нет так нет, чего ты так возбуждаешься.
Успокаивая его, Са Хён всё же подумал: «Кто знает». Доккиль рассказывал о своей первой любви Ккотби, но так как он «потерял память», то якобы не знает, и мог только вздыхать о жестокости сословной системы в Империи Чже. Раз молодой господин ещё не женился, то и слуга остерегается.
Но вдруг Доккиль начал всхлипывать.
Мурашки по коже — точь-в-точь как привычка менеджера Хон Доккиля плакать во хмелю.
— Почему... почему ты плачешь, аж противно. Ну что ты...
— Теперь я понимаю, почему у вас случилось безумие. Это накопившаяся за всё время обида молодого господина внезапно прорвалась!
Когда Са Хён попросил рассказать, что он имеет в виду, и перестать плакать, Доккиль, послушавшись приказа не плакать, тут же быстро вытер слёзы и перестал, но просьбу рассказать, что он имеет в виду, не выполнил. Он с трудом начал было объяснять, но
— ...Нет. Что хорошего в том, что вы узнаете. Лучше уж не помнить...
И замолчал. Неужели в Империи Чже не было поговорки, что начать и не закончить — хуже, чем вообще не начинать?
Доккиль настойчиво выпроваживал Са Хёна в комнату кисэн, говоря, чтобы он шёл и развлекался вволю, что он может ждать хоть до утра. Так выталкивал, что не верилось, что это тот же человек, который на рынке ругал его за то, что он бросает взгляды на всех подряд... Са Хёну было непонятно.