СКРУЧЕННЫЙ ВЕНЕЦ
Над третьей кружкой Махди взял ткань и начал наматывать.
Чай который он заваривал был крепче чем нужно — или ровно настолько насколько нужно, это зависит от того сколько тебе нужно видеть. Он брал чёрно-фиолетовую ткань с орнаментом — геометрия которая на любом масштабе остаётся собой, без центра, без периферии, одинаково читаемая откуда угодно — и наматывал медленно, объясняя что важны складки, что складки генерируют форму, что форма которую производит намотка поверх орнамента есть уже другая форма чем та что была в ткани до намотки, форма второго порядка, и эта вторая форма делает что-то с тем местом на голове — он показывал пальцем на макушку не касаясь — с той точкой где у человека есть соединение с тем что над ним, с тем от чего человек был отрезан и к чему тюрбан, если правильно намотан, его возвращает. На дахабском пиджине — смеси английского с арабским и русским которую производит крепкий чай и отсутствие необходимости быть точным — это звучало как разговор о коронной чакре, о морфических полях, об активации точки. Он говорил нью-эйдж клише потому что другого языка для этого у него не было.
Я спросил: возвращает — и он сказал: от изгнания, — прежде чем я договорил откуда.
Сначала он смотрел на меня с тревогой — не в глаза, чуть ниже, туда где смотрят когда проверяют не то что человек показывает а то что за этим, в пустыне эту разницу знают хорошо, — потом, видимо убедившись в чём-то, решил говорить. Успокоился когда прозвучала пещера Платона: я сказал что миссия философа вывести людей из пещеры к свету, он кивнул — но как-то вбок, как кивают когда человек угадал форму правильной вещи но не саму вещь.
Его звали Махди. المهدي — «ведомый правильным путём». В конце dawr, в конце космического цикла откровения, приходит именно он — закрыть один оборот и открыть следующий. Dawr — вращение, цикл, оборот, дал-вав-ра. Под этим словом, в бедуинской крови глубже ислама, живёт другое — دهر, дахр, дал-ха-ра: безликое колесо времени которое не знает ни Махди ни мессии, только стирание, вечность без лица. Доисламские арабы говорили: мы рождаемся и умираем, и убивает нас только дахр. Корни разные, рифма не случайна — она между тем что было до пророков и тем что пришло после, и Махди стоит ровно на этой границе: его имя обещает конец dawr а его кровь помнит дахр. Он говорил о dawr не зная что под словом в его крови лежит другое слово.
Потому что до изгнания Адам носил другое. Его кожа светилась — сама кожа была одеждой, ор с алефом вместо ор с айном, одна буква разница и кожа становится сиянием, плотно прилегающим к телу как форма прилегает к содержанию до того как они разделились. После — Бог сшил ему одежды из кожи: одна версия аггады говорит из кожи змея, другая — из кожи Левиафана, существа чьё имя означает «извитой венок», скрученный венец в глубине где свет кончается, — из его кожи Бог сшил первую одежду и надел на человека у которого только что погасла кожа-свет. Те же одежды прошли от Адама к Нимроду — великому охотнику, непобедимому, которого убили только хитростью — и дали ему власть над зверями. Он строил башню снизу вверх, к той точке которую тюрбан ищет сверху.
Исламский хадис добавляет: когда Адам сошёл на землю ему надели тюрбан вместо короны которую он носил в раю. Тюрбан как субститут утраченного — форма которая помнит о форме которой больше нет, как согласные помнят о гласных которые ещё не расставлены. Махди наматывал ткань и говорил о коронной чакре — о точке где тюрбан касается того места на голове откуда ушло то что было до изгнания, и о том что правильные складки могут это место — не восстановить, нет, но напомнить ему о себе.
Потом он замолчал, сложил руки, посмотрел в сторону моря — не на море, немного мимо, туда где море кончается и начинается то для чего в пиджине нет слова — и больше к этому не возвращался.
В Конье, между Дахабом и Эдирне, крутятся дервиши. Сикке на голове — могила, белый халат — саван, вращение — ось которую тело ищет вокруг себя. Точка на которой стоит нога — то место на голове которое тюрбан ищет сверху, только снизу. Конья стоит между Дахабом и Эдирне.
В Эдирне в сентябре 1666 года человек вошёл во дворец в еврейской одежде и вышел с тюрбаном на голове.
Между входом и выходом — несколько часов которые источники не описывают, пауза в тексте события, пустое место в котором располагается всё что потом будет сказано. Снаружи ждали тысячи людей которые продали имущество и готовились к исходу — они читали буквально, и буквальное чтение убивает: вышел не мессия, вышел Азиз Мехмед Эффенди с жалованьем придворного и именем которое не было его именем, или было — это зависит от огласовки.
Устная Тора записана без огласовок. Согласные без гласных — форма без звука, скелет без дыхания. Масореты расставили знаки, зафиксировали одно чтение. Другие живут в маргиналиях как кетив и кри: написано одно, читается другое, оба варианта канонически сосуществуют не отменяя друг друга, как две складки тюрбана сосуществуют не сливаясь. Событие в Эдирне — кетив. Теология Натана из Газы, двести лет дёнме в Салониках, этот текст — кри, голос поверх немого скелета.
Четыре раввина вошли в пардес. Бен Аззай взглянул и умер. Бен Зома взглянул и повредился. Ахер вошёл и киццец ба-нетиот — отрезал побеги; рабби Меир продолжал у него учиться несмотря ни на что, ел плод и выбрасывал кожуру, и дёнме это рабби Меир — ели плод и выбрасывали кожуру поколение за поколением двести лет в Салониках, в тех самых лесах где Охотник охотился. Ахер услышал голос: вернитесь, блудные дети — кроме Ахера, — и пошёл дальше, решив что возврата нет. Рабби Акива вошёл с миром и вышел с миром. Натан из Газы остался снаружи и писал теологию события которого не пережил изнутри. Шабтай вошёл как Ахер — и неизвестно знал ли он что возврата нет.
В комнате стоял Хаятизаде Мустафа Эфенди — дворцовый врач, по происхождению Моше бен Абраванель, потомок Ицхака Абраванеля который комментировал Тору в год испанского изгнания 1492-го, в год когда другие евреи стояли перед тем же выбором в другом городе. Хаятизаде вырос мусульманином с еврейской памятью в крови, оба языка у него были не выученными а унаследованными, и он стоял рядом с Шабтаем и переводил — не только слова, состояние, то каково это когда кетив одного имени и кри другого начинают жить в одном теле. Силсила через кровь. За деревянной решёткой наблюдал Мехмед IV — Авджи, Охотник, тот кто проводил жизнь в балканских лесах и нёс в крови что-то от Нимрода, от одежды которая даёт власть над зверями — и смотрел из-за решётки так как смотрят когда зверь пришёл сам или когда Бог использует зверя как приманку, в суфийской охоте эти два случая неразличимы.
Тюрбан лёг на голову — кто надевал, источники не сходятся: сам Шабтай снял еврейскую одежду и надел, или тюрбан возложили в ходе заранее согласованной церемонии которая была намечена за девять месяцев до того — девять месяцев, срок после которого то что росло внутри выходит наружу — и в момент когда ткань коснулась головы перестало быть ясно кто совершает действие и кто его претерпевает, как в тот момент когда складка ложится на складку и уже не скажешь где кончается одна и начинается другая.
Через несколько дней Шабтай написал общине Смирны: Бог сделал меня измаильтянином. Он повелел — и это совершилось. Девятый день моего возрождения.
Измаильтянином. Исмаилитская традиция учила что вечные духовные истины составляют послание общее для иудаизма, христианства и ислама, что захир меняется с каждым dawr а батин остаётся, что каждый пророческий цикл имеет натика — говорящего, провозглашающего новый захир — и самита — молчащего, хранящего батин под любой внешней формой. Шабтай надел тюрбан и написал «измаильтянин» — новый захир. Натан из Газы — его самит, писавший теологию до события и после. Говорящий замолчал в точке произнесения. Молчащий не переставал говорить.
Девятый день. В медицине того времени — Хаятизаде врач, он это знал — девятый день болезни был критическим: либо умираешь либо начинаешь жить, тело решает. Тиша беАв — девятый Ава — день разрушения обоих Храмов, день в который Шабтай родился и который при жизни превратил в праздник, разрушение разрушения. Девятая сфира — йесод: канал, проводник, точка где батин проходит сквозь захир не накапливаясь, не задерживаясь, не становясь захиром.
Иезекиил сказал за тысячу лет: снимите тюрбан, снимите корону — это не останется так пока не придёт тот чьё право на это.
Межвременье длится. Шабтай надел в нём чужой тюрбан — не митснефет первосвященника, исламский — в городе где изразцы мечетей покрыты лале (тюльпанами) потому что لاله содержит الله как анаграмму, Имя спрятано в написании цветка, в форме цветка в форме тюрбана. Лале растёт из крови — красные лепестки, чёрная сердцевина сгоревшего сердца. Шахид с цветком своей смерти на голове, ещё живой, или уже.
Глагол атар — окружать для атаки или для защиты, охватывать не входя внутрь. Левиафан — לִוְיָתָן — от корня לוה, «извитой венок». Скрученный венец в море. Тюрбан на голове, атара на челе, Левиафан в глубине — то что удерживает центр через охват не входя в него, то что помнит о форме не становясь формой.
В Дульциньо — на краю Адриатики, на краю империи, там где dawr истончается до нити и под ним начинает просвечивать дахр — он пел псалмы и тайно соблюдал субботу. Сарра умерла за два года до него: она пришла к нему из польских монастырей через скитания через чужие веры, объявив себя его невестой до встречи с ним, как будто знала форму прежде чем встретила того вокруг кого эта форма должна была намотаться. Он остался один. Самец Левиафана в море ждёт. Пир из мяса самки уже накрыт — те кто придут после едят не зная что едят, как мы едим небо и землю не зная что это тело того что было до первого слова.
Умер в Йом Кипур — в день когда первосвященник входил в Святая Святых и выходил если Бог принял. Шабтай вошёл в Эдирне. Из Дульциньо не вышел — или вышел как выходит то из чего делается всё что после: дёнме в Салониках, двести лет двойных имён, имя Шабтай которое передавалось внутри общины тайно из поколения в поколение, когда граница между захиром и батином истончается до прозрачности.
Горлица которую Ной посылал трижды — третий раз не вернулась: нашла место, или ковчег исчез пока она летела. Два чтения одного отсутствия — кетив и кри одной немой точки.
Кол ха-тор нишма бе-арцену. Голос той самой горлицы слышен в стране нашей — с определённым артиклем, та самая. Страны нет. Голос есть. Орнамент под тюрбаном продолжает работать когда его не видно. Складки генерируют форму. Имя скрыто в цветке не снаружи — внутри написания.
Махди закончил наматывать и посмотрел. Тюрбан лёг. Потом посмотрел в сторону моря — не на море, немного мимо, туда где море кончается и начинается то для чего в пиджине нет слова — и промолчал. Чай остывал. Снаружи был Дахаб — белый песок, синее море — и где-то в этом море в той его части куда свет не доходит Левиафан медленно поворачивался в воде, его кожа помнила Адама, его имя означало «извитой венок», и dawr продолжался в складке поверх складки поверх орнамента который самоподобен на любом масштабе и читается одинаково с любой точки —