То ли оружие?
Вечер опускался на мегаполис медленно, как тень крышки саркофага. В кабинете Феликса Блэквуда мягко потрескивал камин, отбрасывая на стены медные отблески. Свет резонировал с мрамором, книгами и тем самым столом, за которым всегда сидели трое.
Феликс — в кресле, как на троне, с бокалом вина и полуприкрытыми глазами. Линус — стоя, у стены, руки за спиной, будто не расслаблялся никогда. Рэндал — единственный, кто позволял себе выглядеть по-человечески: полуразвернувшись в кресле, с расстёгнутым воротом рубашки и чашкой остывающего чая.
— Я не понимаю, почему ты снова отказываешься от стимуляторов, — говорил Рэндал. — Уровень кортизола у тебя зашкаливает. Ты не спишь. Ты носишь в себе тиканье, Линус, и я слышу, как оно грохочет.
— Потому что я должен быть готов. Всегда, — ответил Линус. Голос его был сух, как воздух в пустыне.
— Готов к чему? — вкрадчиво спросил Феликс, не открывая глаз. — К нападению? Или к тому моменту, когда сам нападёшь?
Рэндал бросил на него недовольный взгляд:
— Я не начинаю. Я наблюдаю. Линус не солдат. Он — оружие без предохранителя. И если его не отполировать, он начнёт резать по рукам.
— Я справляюсь, — произнёс Линус. — Пока.
— Ключевое слово — «пока», — фыркнул Рэндал. — Я врач, Феликс. Я знаю, как выглядит человек, который выгорает на глазах. Он не спит, у него фрагментарные галлюцинации, судя по моим наблюдениям, и он всё ещё отказывается говорить о войне.
Феликс открыл глаза. В их глубине было что-то между любопытством и… жалостью? Нет, скорее контролируемым вниманием.
— А что ты скажешь, Линус? Ты видишь то, чего не существует?
Пауза. Линус опустил глаза, будто измеряя тень на полу.
— Иногда. Иногда — вижу то, что существует слишком ярко. Слишком остро. То, что не должен.
— Например? — спросил Рэндал, мягко, почти по-дружески.
— Например, вас. Без масок, — коротко бросил Линус.
Феликс рассмеялся. Смех его был сухим, как удар стекла.
— Ты умеешь ставить диагнозы, не хуже Рэндала.
— Я не ставлю диагнозы. Я просто наблюдаю. Как ты, — бросил Линус в ответ.
— Тогда скажи: кто я, Линус? — вдруг резко спросил Феликс. — Кто я в твоих галлюцинациях?
Линус смотрел на него долго. В его взгляде было столько усталости, что казалось — он видит не человека, а призрак, отражение чего-то давно забытого.
— Ты — тот, кто тонет… и тащит за собой тех, кто умеет плавать.
— Лирично, — сказал Феликс. — А теперь иди отдохни. Пока не начал видеть, как стены дышат.
Линус молча вышел. Дверь за ним закрылась глухо, как люк в капсуле.
— Он опасен, — прошептал Рэндал. — Но не потому, что силён. А потому, что ещё не решил, что сильнее — его боль или его лояльность.
Феликс допил вино. Глаза его были направлены в камин.
— Я знаю. Именно поэтому он нужен мне рядом.
Огонь в камине потрескивал лениво, разбрасывая рыжие искры на стены, где висели картины в тяжелых рамах. Воздух пах кожей, редкими сортами табака и чем-то тревожным, что нельзя было назвать — только ощутить, как пульсацию на висках.
Рэндал встал, прошёлся до стеллажа с книгами, вытянул том с закладкой, но тут же вернул на место. Он не искал чтения — он искал равновесие.
— Вы оба знаете, что он не в порядке, — сказал он, всё ещё повернувшись спиной. — Но продолжаете делать вид, что всё под контролем. Это не бдительность, Феликс. Это хрупкая мания — думать, что вы держите его на поводке.
Феликс откинулся глубже в кресло, его пальцы скользили по стеклу бокала, создавая мерцающие отблески на лакированной поверхности стола.
— Мы все здесь немного сумасшедшие, разве нет? — тихо произнёс он. — Иначе не выжили бы. Каждый из нас держится за свою версию мира, потому что истина — слишком острое лезвие.
— Ты, к примеру, прячешься за медициной. За рациональностью. А Линус… он прячется за долгом. Он держит себя в узде, потому что боится, что если отпустит хоть один ремень, то развалится полностью. И кого это испугает больше — его или нас?
Рэндал резко обернулся. Его глаза, обычно спокойные, сейчас были колючими.
— Это не игра, Феликс. Он реальный человек. Не твой проект. Он стоит на краю. И если однажды он сорвётся, ты первый окажешься в его прицеле.
Феликс усмехнулся, медленно встал и подошёл к столу, поставив бокал. Его шаги были беззвучны, как у хищника. Он подошёл к окну, глядя на раскинувшийся внизу город — с его рекламными голограммами, сверкающими аэролиниями и безликими потоками людей.
— Если он сорвётся… — повторил он, задумчиво. — Тогда я пойму, что сделал из него не то оружие.
— Он не оружие, чёрт тебя подери. Он — человек. Изломанный, но живой. И если ты не видишь в нём ничего, кроме функции… тогда ты сам хуже всех нас.
Феликс не обернулся. Он просто сказал, негромко, почти с усталостью:
— Возможно. Но если я начну видеть в нём больше — я не смогу его использовать. А ты сам сказал: он стоит на краю. Иногда лучше направить падающего… чем пытаться его удержать.
Рэндал отступил на шаг, словно что-то в этих словах ударило его в грудь. Он хотел что-то возразить, но вместо этого только опустил взгляд.
За толстым, обитым звукоизолирующим материалом дубовым косяком, в полутени коридора, стоял Линус. Он не двигался, не дышал громко. Его тело было неподвижно, как вырезанное из мрамора, но глаза... глаза впивались в щель между дверью и косяком, как клинки, высекающие каждое слово.
Он не хотел подслушивать. Просто проходил мимо. Просто остановился, когда услышал своё имя. И теперь не мог уйти.
Слова Рэндала ударили в грудь, словно выстрел — "не оружие, а человек". Он замер от неожиданности, не зная, что больнее — услышать это... или то, как спокойно Феликс согласился.
> «Если он сорвётся… Тогда я пойму, что сделал из него не то оружие.»
Линус зажмурился. Ногти вонзились в ладони сквозь перчатки. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то ржавое, с шипами — злость? Отчаяние?
Он доверял им обоим. Рэндалу — как голосу здравого смысла. Феликсу — как якорю в море хаоса. А теперь — они говорили о нём, как о предмете. Как о проекте. Как о чем-то… управляемом.
> «Ты играешь с огнём, Феликс.»
Эти слова, сказанные с такой бесстрастной ясностью, остались у Линуса в голове, как приговор. Он чувствовал, как внутри него колышется беспокойство, как в пустоте что-то шепчет, что-то старое, давно забытое, поднимается из глубин.
Он не знал, что именно обидело его больше — взгляд Феликса на него как на инструмент... или то, что часть его самого была согласна с этим взглядом.
Он развернулся. Тихо, как тень. Он ушёл, не оставив звука. Но в его голове теперь было одно чёткое знание:
> Они боятся, что он сорвётся.
И он начал задаваться вопросом... а если они правы?
Ночь стекала по стеклу, как жидкая тьма. Пентхаус был окутан беззвучной вязкой тишиной — слишком тихо, даже для Линуса. Голографические дисплеи давно потухли, но он не спал. Он сидел на полу, прислонившись к стене, руки обхватывали колени. Как ребёнок. Как солдат после боя.
Из кухни доносилось ритмичное капанье — краник подтекает. Кап. Кап. Кап.
Он считал. Пытался сбиться со счёта. Но не мог.
Голоса снова и снова всплывали в его голове, как обломки после кораблекрушения. Слова Рэндала и Феликса перемешивались с голосами из прошлого — окровавленного, дымного, неумолимого.
> «NullEcho, отходи! Повторяю, отходи!»
> «Командир мёртв, ты слышишь?! Он мёртв!»
Он сжал голову руками, ногтями вцепляясь в висок.
В темноте что-то пошло не так. Контуры мебели сместились. Шкаф вытянулся вверх, как стражник в броне. Тень от кресла зашевелилась, превратившись в расползающееся нечто, у которого были глаза — десятки глаз, следящих за ним с укором.
— Это не... это не… — прохрипел он, отступая.
Окно в отражении выдавало силуэт — высокий, прямой, чужой. Его собственное отражение.
И отражение пошло к нему. Он отпрянул, врезавшись в стол, больно ударился — но даже не заметил. Из динамиков, давно отключённых, вырвался старый радиошум. Искажённый, но понятный.
> «Слишком близко… слишком близко…»
Он бросился к панели, выключил всё — свет, звук, всё. Полная тьма. Только дыхание — его и... чьё-то ещё?
Позади — шорох. Он обернулся. Пусто.
Фигура стояла в углу. Та же, что приснилась ему на передовой, когда в его легкие попадал чёрный дым, а товарищи сгорали заживо. Та же, что стояла у койки, когда умирал первый человек, которого он не смог спасти.
Та же, которая теперь шептала.
> «Ты не оружие. Ты ошибка. Исправь себя.»
Линус схватил нож, который всегда держал под подушкой. Угроза — внешняя? внутренняя?
Он не знал. Он не помнил. Очнулся он только тогда, когда холодный металл дрожал у его горла, а губы шептали:
На утро он проснулся на полу. Пот, кровь, стеклянные осколки. Ни одного свидетеля. Только трещина в зеркале — и лицо, которое он не узнавал.