Адаптация
Уже и отвык писать длинные письма, но что поделать – секретность. Дают час в сутки на связь с домом, печатаем на машинке. Конечно же, всё прочтут, поэтому много и подробно рассказывать не буду. Цензура страшная. Нас два часа инструктировали, что можно рассказывать про Объект, а что – нельзя. Второй список, естественно, длиннее раз в семь.
Где квартируемся, не скажу. Сам и не знаю, нас на вертолёте забросили. Холодно здесь, однако. Одно слово – тайга. Но тайга большая, пойди нас сыщи…
Да что это я, ведь не про то хотел писать. Ты же там с ума сходишь, нас сдёрнули в эту экспедицию, едва «пока» сказать успел. Толком и не попрощались. Уж не обижайся на меня, родная. Приказ руководства, секретность эта вся. Прости меня. Крепкий тебе поцелуй из нашей аномальной тайги.
Кстати, о ней. До Объекта километр – ближе пока не подбираемся. Рассказать ничего не могу. Развернули станцию, работали всю неделю как проклятые. Сначала жилые корпуса, потом исследовательские, подсобные, потом оборудование выгрузить, подключить, настроить – работы вал! Только сегодня выходной дали. Спина не гнётся вообще, кое-как до стола дополз тебе написать.
Как мама с папой? Как у Коврика дела? Скучает небось? Ничего, я ему отсюда оленины привезу, им дичь полезна.
Да что это я! Ты сама как? Самочувствие, погода, настроение? Этот-то, Степан Николаич – не пристаёт? Ты бы на него написала, куда следует, а то ведь спуску не даст. Жалею теперь только, что не успел перед отъездом ему рожу начистить. Завёл, понимаешь, моду – чужим жёнам подмигивать. Ну и что, что начальник?!
Ты, Наденька, пиши-рассказывай. У нас тут тоска зелёная – летающие олени уже успели надоесть. Шутка. Но вообще адаптируемся скоро с коллегами, привыкнем друг к другу, месяц-другой без новостей скучать ещё – а от тебя хоть какая-то весточка. Пиши.
Мы тут начали замеры. В прошлый раз про соседей по кубрику ничего не сказал. Мы тогда и не общались особо, а на днях, как работы поменьше стало, погудели малость, разговорились. Представляешь, один из них – мой земляк!
Нет, лучше по порядку. Комнатка у нас – две двухъяруски, шкаф, стол да пара стульев. В общаге студенческой и то больше удобств было. Я на правой сверху, подо мной Сашка Корнев – светило математики. Щуплый такой, моложе меня, вчерашний студент. Гений, говорят. Топологию многомерных пространств в голове у себя видит. Мы его спрашиваем:
– Как, Сашка?! Как представить пятимерное пространство?
– Так представьте себе обычное трёхмерное. Представили?
– Ну и прибавьте к нему ещё два!
Знаю, на бумаге ужасно глупо получается, не передать. Но вчера хохотали всем кубриком, как сумасшедшие. Уж не знаю, математика ли тому виной или две поллитры медицинского…
Но ты не переживай, мы не пьянствуем. Просто выходной был, познакомились. Да, земляк-то мой – Валерка Терёхин, органический химик. В одной школе учились, только он на четыре года младше был. Это я выпускался, а он мне ещё в пупок дышал – естественно, не запомнил. А он говорит, помнит меня – и золотую медаль, и – представляешь! – я на последнем звонке сестричку его младшую нёс! Нет, ну бывают же совпадения, а, Надь? Ладно, вернёмся – познакомимся, на ужин позовём. Он только не женат ещё, холостой.
А последний у нас Митяй, инженер-аналитик. Так и не понял, чем он занимается – то ли оборудование настраивает, то ли анализы делает… Вроде бы, всё сразу. Он и химик, и физик, и в ЭВМ-ках сечёт. Правда, говорит мало. А когда говорит – так путано, что его даже Сашка не понимает, куда уж там пятимерная топология…
Мне-то и подавно не понять, уж больно профиль не тот. Но любопытно… Я расскажу, как будет ещё что интересное.
Про работу пока ни слова. Скажу только, что для меня на Объекте работа есть. Там есть что-то живое. Завтра возьмём пробы.
Рассказывай пока про себя. У нас с отоплением порядок, но всё равно холодно без спирту и без вестей из дома. Пиши, Наденька, люблю.
P.S. Сегодня сон был странный. Снился Коврик. Тёрся об меня, мурлыкал. Просыпаться так не хотелось. Открыл глаза – холод, голод, и руки тянутся к горлу, холодные, синие. Потом ещё раз проснулся. Всё-таки бодяжный был спирт какой-то. Или тоска по дому меня так доводит.
Мы тут адаптировались. Однообразная гречка с тушёнкой перестала вызывать отвращение. Играем в карты, травим байки. Валерка формулы ножиком на стене кубрика вырезает. Сашка бубнит расчёты снизу, Митяй ворочается. Уютно, всё время какой-то скрип и шорох, почти не сплю и в мозгах что-то чешется от этого.
Словно в общежитии, только тут иначе. Какой-то налёт мистики или загадки, что ли. Когда знаешь: там, за стенкой, в километре от тебя по тайге – Объект. От этого какое-то злорадное возбуждение прокатывается по хребту постыдной дрожью. Как когда представляешь, как к тебе Степан Николаич лезет – такое же гадкое, ватное чувство, от которого не отделаться.
Но Объект – он сам по себе, а мы – сами по себе. Зонды вот только перестали работать. Я не писал? Инженеры с ума сходят, все беспилотники на подходе в биомехов мутируют. Причём, почти на глазах – за считанные секунды. И припадают к корням, как к материнским сосцам… Не знаю, пропустит ли цензура эту строчку – может, разрешат. Уточнять не буду, нельзя. И так много слишком сказал.
Я всё думаю по ночам об Объекте, пока чешусь перед сном. У меня тут какое-то воспаление, пока непонятное. Анализы ставлю и на антитела, и на инфекционные посев делал – пока глухо. Может, аутоиммунное какое. Стресс, аномалии – да мало ли что.
Ты за меня не переживай – я работать могу пока, да и в здравом уме. С корочек только сочится малость, ну, зудит, ну да что ж. Вообще не до того сейчас – сегодня первые подопытные к Объекту ходили. Зонды не помогли, послали инженеров своими ногами образцы добывать. Принесли.
Представляешь себе груши? Съедобные такие, зелёные
В общем, они большие. Большие – с голову размером. И они
Не знаю, как описать. Большие телесные груши, покрытые кожей. Пульсируют. Мягкие на ощупь, как жопа. Условная жопа, Надь, мне тут щупать некого – одни мужики, они не поймут, правда.
Завтра проверю, что в них. В этих… плодах. Возьму гистологию, биохимию, посевы сделаю Чьи это яйца? Что с ними может стать потом? Что с моими соседями Что такое этот ОБЪЕКТ? Как они на нас всех подействуют?
А они действуют я чувствую Надь.
Прости, я вчера пьяный писал. Не знаю, что нашло. Мы тут все чувствуем, будто что-то не так. С тех пор, как стали отправлять людей к Объекту, брать образцы – всё встало с ног на голову.
На кухне бардак. Повар не приготовил обед, ушёл стрелять оленя. И подстрелил! Маялись голодом полдня, зато ужин был совершенно роскошным. Эх, взял бы кусочек тебе и Коврику, да не довезу, испортится. Не кормить же вас этим порченым сгнившим мясом которое
Что-то я отвлекаюсь. Мы вчера перепились ужасно. Из-за оленя этого и вообще. Сашка бубнить стал вдвое громче, Валерка поверх формул новые формулы рисовать начал. Никак не пойму, чем он царапает, но иногда кажется, что прямо ногтями. Зрение стало сдавать, возможно, эти кровавые потёки мне мерещатся.
С нами всеми, кажется, что-то происходит.
Митяй заговорил. Натурально, его не остановить теперь. Раньше еле-еле спиртом язык развязывался, а теперь – ну что твой пулемёт. И всё про свою аналитику, масс-спектрометры, фотоколориметры, какие-то торсионные поля, детекторы, индукторы… Не заткнёшь. Ему даже Сашка говорит: «Ты б хоть про баб, Митяй, рассказал что». А тот так глазами хлопает на него, гной с ресниц вытирает, и говорит: «Так ведь в них-то я ничего не понимаю».
Они все здесь холостые. Ни невесты ни у кого, ни родителей, ни брата или сестры. Валеркина младшая, которую я на последнем звонке носил, погибла, оказывается, в аварии два года назад. Я один как дурак сижу, строчу тебе туда, в столицу, думаю. Думаю. Думаю всё, в этой тайге ведь больше заняться нечем – только думать да летающих оленей стрелять. И жрать потом, и спирт пить. А с утра с больной башкой в лаборатории – соскоб, посев, срез, пятое-десятое.
Вспомнил. Нас ещё обязали кровь сдавать раз в два дня. Ну, и сдавали сегодня – вот пишу, левую руку локтём на стол поставил, у меня ватка там, на сгибе, мокрая ещё. Не очень ясно, зачем это всё. Но что же – секретность. Хотя, я допускаю, что у этой пакости (Объекта, то бишь) есть какое-то особое излучение, которое нам может здорово попортить жизнь. Не радиация – у Митяя счётчик Гейгера с собой есть, молчит. Но что-нибудь в таком духе.
Оно и чувствуется. Не могу понять, почему, но есть смутное ощущение тревоги, будто что-то на этой станции не так, и это связано с Объектом. Будто повар не должен был стрелять в тайге оленя, будто на проходной не должен лежать труп охранника, будто Валерка не должен царапать формулы ногтями на стене.
Впрочем, ко всему привыкаешь. Человек – такая пакость, он ко всякой дряни адаптируется. Вот и мы привыкли. Кушаем нечасто, но хватает. Общаемся редко – и то не друг с другом. Одни с биомехами, другие со стенами, третьи – сами с собой. Работы нам тут хватает, скучать не приходится. И я тоже не скучаю, биологу у Объекта тоже есть чем заняться. Сегодня вскрывал те мясные плоды, что вчера привезли. Они кричали.
Ладно, Наденька, доброй ночи. Я уже начинаю засыпать, мне опять приснится Коврик, который вторую ночь ест мои ноги. Не высыпаюсь совершенно. Но люблю тебя
Надя, мы точно залезли куда-то не туда.
Это неклассифицированная аномалия, наша экспедиция бесполезна Мы не готовы разбираться в том, что происходит, у нас нет для этого средств защиты, протоколов работы, методов исследований подготовленных кадров уровня техники и знаний мы мухи
Я уже не верю, что кто-нибудь читает мои письма. Не верю, что кто-то следит за секретностью. Честно говоря, не до конца верю и в то, что они до тебя доходят. Мне же от тебя ничего не приходило. Но не могу иначе. Иначе всё бессмысленно, всё безнадёжно.
Знаешь, Надя, эти плоды из мяса, они – они живые. Они говорили со мной. И как будто показывали картинки. Здесь я вижу, как Степан Николаич задирает на тебе юбку – точно так же, как я задирал, когда мы вместе начинали лаборантами. Помнишь, в той подсобке с реактивами.
Я смотрел на это и не мог двигаться. То есть, я был здесь, на станции, со скальпелем в руке и отчётным журналом на соседнем столе. Я диктовал, что чувствую и что вижу, но кажется, мои слова вязли в густом воздухе, как в смоле, не достигая диктофона. Не потому что оно не хочет, чтобы меня слышали – просто здесь всё сгущается. Все мои мысли, страхи и предположения повисают в воздухе, и он становится плотным, как холодец. Он дрожит и сверкает в свете люминесцентных ламп – жирный, дряблый стерильный воздух моей лаборатории. А я со своим маленьким скальпелем, мелкий и бесполезный, не могу ничего сделать с тем, что одно из моих полушарий видит не мясную грушу, а тебя. Тебя с этим ублюдком, начлабом хреновым.
По стенам ползут стальные черви, а я всё режу эти плоды, пытаюсь понять их внутреннюю структуру и, представь себе, она у каждого своя. Это невероятно. Никакой системы. Одни похожи на луковицы, другие – на почки, третьи – на структуру древесного ствола. Знаешь, все эти лубы, паренхимы… Иные вообще выглядят как срезы опухолей. Гистология не даёт ничего. Я не понимаю, что это за образцы. Не могу их классифицировать, определить, ограничить…
Нас учили, как подходить к классификации аномальных образцов. Если перед нами что-то совершенно новое – нужно включать фантазию. Знаешь ведь, Карл Линней, придумавший систему биологической классификации, был сексуально озабоченным. У него столько пошлятины в названиях цветков: клитории, вульвинии и прочие… Мне это всегда казалось смешным, а теперь я сам такой же. Должен придумывать названия тому, что не могу описать. Один образец я назвал Надеждой. Другой – Деметрием, это в честь Митяя. Потом Александрием, Валерием, Юрием… Перебирал имена, пока не закончились. Тот, что похож на строение волосяной луковицы со скоплениями фибробластов у самого ядра, назвал Ковриком – волосы, шерсть, мохнатый, паукотяра восьмилапый наш, Коврик… Странная цепочка ассоциаций, но здесь я рулю, могу себе позволить.
Только черви эти… Не понимаю, зачем они здесь, что им нужно, к чему их сюда
Второй день питаюсь тушёнкой. Или не второй. Календарь сбился, за датами никто не следит, за режимом тоже. Вчера или – нет, не вчера, пару дней назад – повар приготовил сам себя. Даже оленей стрелять не пошёл. Странно, что мешало ему сварить гречки с тушёнкой. Настолько надоела?
Не знаю, где добыть кипятка. Нашёл склад с консервами, жру тушёнку прямо из банок. Помню из университетского курса биохимии, что столько белка вредно – переизбыток азота, вздутия, отравления, китайская пытка мясом. Надо собраться. Надо разобраться с тем, как работает треклятая плита.
Точно. Мне придётся завтра не работать. Если я хочу жить, если я хочу разгрузить набрякшие под горлом кишки, мне нужно разбавить этот белок. Нужна клетчатка, углеводы, хоть что-нибудь. А то нам всем тут от этой диеты плохо. Сашка уже не бормочет – только икает и стонет, живот у него надулся как воздушный шар. Валерка сточил об стену уже половину верхних фаланг. Теперь над его койкой не видно даже формул, одно красно-бурое месиво.
Но я вспоминаю, что должен работать. Должен разобраться в этой аномальной хреновине. Подчинить её силе разума, оседлать и классифицировать. Образцы Надежды хранятся у меня в колбах. Я верю, что смогу оказаться сильнее, чем Митяй, который лопнул сегодня утром.
Я настоящий специалист. Что я – зря что ли учился зря старался зря сдавал кровь
Мы сильнее, чем этот поганый Объект
Расскажу о нём позже я сейчас уже не могу прости.
Надеюсь что всё ещё твой – Юрка.
P.S. если чемто огорчил прости. нашёл, запасы спирта мне тут очень, тяжело надосправляться,,, в конце письма выпил извени
Надя, здравствй я не могу больше молчать
Стрался не писать тебе потому что вдруг тебя достанут. Я уже ни в чём не уверен.
Этот Объект. Я вижу его. Полтора километра пятьсот километров два метра триста дюймов Для него нет разницы Я сижу за закрытыми дверями выключив свет и я вижу его.
Я вижу это тёмно-розовое дерево цвета сырой говядины. Оно пульсирует.
Они погружаются вглубь этой среднесибирской земли и достигают пустоты. Под ними вакуум, ничто – только это поле инфильтрационного эфира, которого как бы нет и который никогда не докажут, и плевал я в рожу редакторам этих научных журналов, которые считают будто нет среды для распространения явлений, что мы зовём аномальными.
Вчера умер Патрушев, главный инженер. Последний из них. Никаких следов радиации, никаких намёков на безумие. Ел стреляных оленей наравне с другими, ходил к Древу вместе с остальными. Все инженеры умерли раньше, проглотив во сне язык. Он сопротивлялся.
Не знаю, Что заставило его сделать это. Но он залез на одного из биомехов-дронов, которых мы держали до этого в специальном ангаре. Залез и начал его
Надя не пойми неправильно он начал его целовать
С этим дроном он пошёл за новой партией мясных груш. Он принёс их мне а я и не знаю что мне с ними делать. Они опять будут разными и ничем нам не помогут но я снова буду вскрывать эту плоды из плоти а они будут кричать
Прости меня, Наденька, это всё аномальное воздействие. Я учёный. Я специалист. Я адаптируюсь ко всем изменениям здешней среды и ко всем психическим воздействиям.
Пусть и не справились Валерка и Саша.
Не хотелось про них рассказывать, но что-то, возможно ОНО меня заствляет.
Валера сегодня утром выпил весь спирт. Не считал сколько. Много спирта, гораздо больше, чем нужно чтобысогреться. Он просто умер, растёкшись в блевотине и содрогаясь будто желе, будто тот сероватый холодец, что я видел вместо воздуха.
Сашабормотал. Он всё так же бормотал и бухтел потом всё громче, а потом увидел как я сижу на верхнем ярусе над ним и счёсываю свои язвы. Он увидел это и засмеялся. Не знаю почему.
Мне было страшно. Кажется, самому Саше было страшнее. Он убежал из кубрика, и я его больше не видел.
Сижу теперь один в комнате. Сдал кровь, отправил результаты в Центр. Сходил на кухню, разобрался с плитой. Разогрел консервы – как вкусно! съел полбанки. Остатки отдал червям.
В остальном ничего нового. Существовал.
Надя привет. прокляте опять кровь из носа пошла.
Стал забывать слова. Хотел написать Надя, ….! Забыл что здесь нужно дальше.
Со зрением что-то стало. Стал видеть по-другому. Надя, представь, раньше было так мало цветов, а теперь что-то изменилось. Сначала не понял потом включил у себя в лаборатории ультрафиолет – и увидел его!
Но это не только он, ещё теперь вижу в инфракрасном ? потом допишу слово(!!!)
Вроде привык. Голая тушёнка больше не стопорит желудок. Наверно адаптировлся. Теперь обычно открываю банку, ем напополам с червями или Пятницей – я так нашего последнего биомеха назвал. Забавно, правда? Странно. Это вот помню, а про инфракрасный… нет.
Это ничего. Я хоть отдельные слова забываю, а ребята уже совсем всё забыли. Встречал иногда пару одичавших инженеров – они уже не членарздельно. Надоели они мне. Вчера поймал их пока они доедали саню и вышиб мозги из карабина. Больше не шумят. Не чавкают не воют спокойно стало
Ещё чувтсвую как что-то мешается. Вырезал себе сегодня эти штуки, как их… Они ещё рядом стакой ерундовиной продолговатой… А, не суть. В общем, они мне мешали.
Станция заросла мясом. Из угловатой колючей тьмы за порогом на меня глядят Они. Не буду писать тут дело не в секретности просто они не хотят. Я кто чтобы не подчиниться я
слушаю их, гляжу издалека как пульсирует Объект. Иногда вместо еды хожу туда припасть к корням… Оно даёт мне Волю Свою. Даёт жизнь. Я пью его молоко – этого нездешнего дерева из тёмно-розового мяса которое пульсирует и лезет бесплотным щупальцем мне в мзог.
Сдаю кровь. Всё так же всаживаю иглу в вену и гляжу на бордовые капли пока набирается пробирка. Теперь некому делать анализы. Кончились реактивы кончилось электричество. кончились лаборанты. приходится оценивать биохимический состав самому
хорошо что я умею теперь это делать на вкус
глюкоза гормоны протромбин билирубин
мне только нужно набраться ещё сил нужно принять ещё молока скоро я буду с ними
но я исправно отправляю отчёты хотя не знаю
ps вспомнил как называются те штуки. глаза.
я здесь последний надя. никто не придёт. еда заканчивается.
Прости я не могу не подчиниться. станция заперта. никто отсюда не выйдет
хотя я единственный живой никто пока не вставал из техкто лёг, но это Дерево всё ближе, оно смотрит на меня своими плодами из мяса и
уши сверлит этот крик их многоголосый визг их рычание и лязг хотя у меня нет уже ушей я счесал их до мяса
странно я не чувствую своей кожи хотя кажется что те языв разрослись и спеклись в единую корку. Ты бы сказала что она желтовато-розовая а я вижу гораздо больше цветов для меня она другая
слышу больше чем просто визг и грохот в нашей станции где стены выгибаются от давящей во все стороны боли
уже и олени боятся пролетать над станцией. Они адаптировались.
мы были жертвами. всё это время мы были жертвами эксперимента котороый проводил
Объект? илитот кто его послал? или тот кто послал нас?
спасётесь ли и устоите ли. надя передай степану николаичу что объетк найдёт его. скоро. он потом свернет ему шею так же как свернул Коврику. Только не знаю зачем.
Но тебе не станет я его уговорил. тебя я всё ещё люблю хоть и нет больше никакого меня. есть то ли Они, то ли Мы.
Человек сволочь ко всему адаптируется чтобы выжить. Вот и я привык дышать этим аномальным эфиром есть он там или нет и привык
привык видеть не видя и слышать не слыша знать что происходит в километрах и тысячах км от меня и приык обходиться без пищи и не мечтать и не желать и не спать уже третью неделю лишь сидеть на своёмстуле перед экраном в ожидании Сигнала и скрести стенку нагтямикак кадга валерка толко во мне еще есть расудок я несдамсятакпросто будуборотьяс и никакойанализкровипнепокажет что чувсткую я сейчас зная точ там столко окситоцина сколкьо неыбло ни у кого на это станйии я жк арывильно вас плнялд
НАУЧНЫЙ ОТЧЁТ НИИ СПЕЦБИОТЕХ №1807-0922/12
ОБЪЕКТ ИССЛЕДОВАНИЯ: АНОМАЛЬНАЯ ЗОНА “ИГГДРАСИЛЬ-16”
РУКОВОДИТЕЛЬ ИССЛЕДОВАНИЯ: Жуковский Степан Николаевич
АССИСТЕНТ: Мелехина Надежда Алексеевна
24 сентября 2012 года экспедиция к объекту “Иггдрасиль-16” оказалась запертой в “пространственном пузыре”. Все попытки руководства проникнуть в аномальную зону не увенчались успехом. Аномальная среда повышенной плотности регистрировалась внутри “пузыря”. Очевидно, аномальное влияние объекта привело к форсированному изменению восприятия реальности сотрудниками СпецБиоТех.
По неизвестным причинам сотрудники станции никак не реагировали на потерю связи и не пытались связаться с руководством. Попытки отправлять отчёты в Центр закончились довольно быстро. Поскольку обрыв произошёл на десятый день экспедиции, возможно, аномальное воздействие Иггдрасиля на психику сотрудников привело к этому эффекту.
В распоряжении Центра оставались трансляции с камер видеонаблюдения. Кассеты с записями прилагаются к отчёту (приложение А). Ещё двое суток по данным записям можно было проследить стремительную деградацию личностей и массовый психоз участников экспедиции. Плёнки зафиксировали два смертельных исхода и эпизод с поваром и оленем, описанный в приложении Б.
Приложение Б – единственный источник информации об экспедиции к “Иггдрасилю-16” с момента 27.09.2022 – представляет собой письма личного характера от одного из сотрудников СБТ. Мелехин Юрий Викторович на протяжении месяца писал супруге о своём душевном состоянии, о работе и происходящем вокруг. Неизвестно, почему возможность отправлять электронные письма не была заблокирована Объектом.
По запискам Мелехина видно, как разрушается его психика. Мы можем установить факт смерти некоторых сотрудников, о судьбе большинства нет никаких данных, но судя по последнему письму, весь персонал станции уже мёртв.
Регулярные анализы крови, предписанные регламентом экспедиции, показывают изменение гормонального фона у большинства сотрудников станции. Похоже, колебание уровня гормонов влияет на восприятие реальности и приводит к психическим нарушениям у подвергающихся воздействию “Иггдрасиля” людей. Однако, природа данного воздействия пока остаётся невыясненной.
Примечание: есть версия, что высокий уровень окситоцина и серотонина, обусловленный эмоциональной привязанностью к жене, позволил Мелехину дольше всех сохранять рассудок и сопротивляться разрушительному воздействию Объекта. Исследователи предполагают, что регулярные письма подпитывали эту привязанность и стабилизировали состояние психики Мелехина.
Другим подобным прецедентом можно считать случай старшего инженера Патрушева Игоря Сергеевича (упом. в Прил.Б), у которого в Москве осталась дочь. Однако, в силу её малого возраста, Патрушев не писал ей писем, и продержался не столь долго.
Следствие: если Объектом сознательно не была пресечена возможность отправки электронных писем личного характера и, как следствие, поддержания уровня окситоцина, значит, Оно изучает людей. Изучая Мелехина, оно пытается нащупать порог воздействия (?) или пытается познать человеческое мышление (?).
При прогрессирующих нарушениях психики и аномальной перестройке организма (о чём свидетельствует изменение восприятия цвета и звуков, повышение болевого порога и способность проводить биохимический анализ крови “на вкус”), субъект выжил и сохранил часть когнитивных навыков.
На идею проверки гормонального фона навели последние неразборчивые записи Мелехина. Неизвестным образом он узнал факты, о которых не мог получить никаких сведений (например, смерть домашнего паукота по кличке Коврик).
Нельзя достоверно заключить, единичный ли это аномальный случай, или пробудившийся Левиафан, или следующая волна Инфильтрации. В целях безопасности аномальная зона вокруг объекта “Иггдрасиль-16” огорожена, проходы к зоне охраняются. Исследования приостановлены. Решение о продолжении изучения данной неклассифицированной аномалии должно быть принято высшим руководством НИИ СпецБиоТех после тщательного изучения всех материалов отчёта.
С одной стороны, трагическая гибель сорока трёх сотрудников НИИ, среди которых больше половины ценных специалистов широкого профиля, требует обезопасить персонал и население от данных аномальных эффектов. С другой стороны, если аномальная зона будет расширяться или объекты типа “Иггдрасиль” продолжат возникать в реальности, в приоритете встанет разработка методов противодействия их эффекту.
Вопрос об изучении “Иггдрасиля” должен стать главным пунктом повестки дня. Руководству НИИ требуется всесторонне изучить материалы отчёта и принять верное решение.
Конец отчёта.
НЕ ДЛЯ ПРОТОКОЛА:
Степа, это ужасно. Что они решат? Я уверена, это поганое дерево не только действует на мозги. Юра написал, про свёрнутую шею – и в тот же вечер я нашла Коврика мёртвым. В запертой квартире.
Он и про тебя писал. Ты видел?
То, что с ними случилось – ужасно. И особенно с Юрой. Да, чувства у меня к нему давно остыли, но это было невыносимо. Он такого не заслужил. И до последнего писал мне, а я сидела здесь и печатала эти идиотские отчёты!
Нам нужно её изучать. Продумать защиту, противодействия. Регуляторы гормонального фона для работников. Потому что если такой иггдрасиль вырастет посреди твоего кабинета, нам крышка.
Эмоциональная привязанность. Окситоцин. Письма.
Я забыла, что это такое, с тех пор, как стала младшим научным. Вся эта аналитика и отчётность, беспристрастный скальпель рассудка… Мы стали теми, кем мечтали стать. И это сделало нас уязвимыми. Степа, расчёты не помогут справиться с этой гадостью. Нам нужно приспособиться. Нужно адаптироваться, иначе конец.
Твоя Надя Мелехина. Целую. Если ты ещё жив.
Автор рассказа: Александр Сордо (VK, Telegram)