Сумерки
Два как капли похожих друг на друга человека стоят на крыше. Внизу город утопает в вечерних огнях, захлебываясь гудками автомобильных клаксонов и периодическими воплями сирен. Там, в городе, уже почти ночь, а здесь, на крыше, еще видна тонкая кромка заходящего солнца на горизонте. Последние закатные лучи, касаясь городских крыш, добавляют очертаниям домов кричащей четкости линий.
— Картонные домики. Так, кажется, она это называла?
— Да, — они улыбаются. Общие воспоминания — это немногое, что их еще соединяет и удерживает рядом. Но это сейчас закончится, и они оба это знают.
— Как-то неожиданно всё. Всегда знал, что это должно произойти, но так и не смог подготовиться, — он грустно улыбается, смотрит на закатную сторону горизонта. — Солнце почти село.
— Невозможно подготовиться ко встрече с судьбой, как и избежать её. Хотя, сам знаешь, это только слова и формальности. Просто ты хотел, чтобы всё произошло именно так.
— Это практически ничего не значит. Я всегда буду с тобой.
— Я знаю — это практически ничего не значит. Только иногда это «практически» становится почти непреодолимым. Я кожей чувствую, как оно отодвигает от меня всё дальше и дальше что-то очень важное, безгранично близкое и необходимое.
— Так бывает всегда, когда какая-то часть тебя собирается расствориться.
— Наверное. Ты, кажется, последний, мне больше нечего терять.
— Глупый, — он улыбается и подходит ближе к краю, глубоко вдыхая уже нахлынувшие ароматы ночи. — Ты никогда ничего не терял — ты приобретал, и с моим уходом приобретёшь что-то ещё. Просто пришло твоё время — я ухожу, а ты остаёшься. Так бывает.
— Всё это попахивает паранойей и одиночеством.
— Не без этого, конечно, но ты же всегда хотел узнать, каково это — быть самим собой. А желания имеют свойство исполняться. Рано или поздно, так или иначе.
— Так или иначе, — вторит он эхом, машинально садясь на край бетонного выступа. — Хорошее же времечко мне досталось для воплощения желаний.
— Эпоха перемен, — он согласно кивает головой и смотрит вниз. — Это только начало, будет ещё интереснее — там, внизу.
— А вверху? — его взгляд на мгновенье приобретает ясность и вновь цепляется за кромку горизонта, озаряемую последними солнечными всполохами.
— А вверху будет небо, где всегда найдётся место для тебя... и для них тоже, — он опять кивает головой вниз, на уже совсем тёмные улицы. — Там для всех есть место, просто они про это забыли.
— Это радует... Знаешь, давай, пожалуй, прощаться. И так всё это слишком затянулось, я боюсь, что заплачу.
— Плакать не самое глупое занятие, я думаю. Уж во всяком случае, не глупее, чем заниматься сексом, — он смеётся этой шутке, понятной только ему одному.
— Но ты прав, пора прощаться. Солнце уже село, — он замолкает, ещё раз оглядывает раскинувшийся внизу город и снимает куртку. В сумерках его белые крылья кажутся ослепительными. Он оборачивается — в его глазах горят свет и надежда — последний подарок, который он может сделать своему другу на этой земле.
— Напоследок прими совет: никогда не жалей. Никогда и ни о чём. Всё, что есть у тебя — это сердце, и пока оно бьётся, этот мир будет существовать. Жалость и тоска о былом только понапрасну отнимают у него силу. А на тебе большая ответственность за себя и за них, — он снова кивнул вниз.
— Конечно нет. Ты хранитель мира. И твоё время пришло.
Сгустившиеся сумерки поглотили голубой небосвод, расчищая место для завораживающего сияния звёзд. Он сидит на крыше один, глядя на эти мириады миров, и улыбается.
Скоро он спустится вниз и растворится в людском потоке — равный среди прочих. А пока он сидит на крыше и видит звёздное небо, с которого на него обращены миллионы взглядов таких же, как он, — хранителей миров. Он не одинок.