Логические ошибки и деривации в псевдоисторических теориях

Часто вижу вопросы о новых для России идеологических брожениях. Кто-то опирается на работы основателя этногенеза Гумилёва, другие на классических славянофилов 19-20 веков: Ильина, Леонтьева, Соловьева. Встречаются и сторонники крайних взглядов. Всё это требует чрезвычайно кропотливого анализа, который будет проведён в будущем. Сегодня же мне на руки попала простенькая книга сказителя о «Тартарии». Которая в некотором смысле основана на идеях Гумилёва. И мне кажется интересным подойти к будущему обширному анализу с точки зрения его логики, разобрать часто допускаемые логические ошибки и её социологические мотивы. В этом контексте статья лучше увяжется с темой о философских крайностях и проложит путь к математической логике в целом.

[Ключевые слова: авторитет, деривации, логика, противоречие, силлогизм, сакрализация, чувства]

Изучать нелогическую теорию приходится с большим вниманием к фактам, постоянно расширяя границы исследования, и нужно быть очень осторожным, чтобы не допустить какую-нибудь неточность из-за туманных выкладок автора. Нужно не только понимать тёмную и тщательно запутанную теорию, но, в сущности, строить её сызнова самому, а попутно отвечать на бесконечный ряд авторских вопросов. Это может быть очень трудно. Но, очередной раз слушая восторги тех, кто этого не понимает, я невольно попал в первую на своём пути ловушку — деривацию авторитета (класс IIα) [здесь и далее см. 4, с. 196]. Она встречается в книге, когда оспаривается авторитет западных историков. Скоро я убедился, что таково, в сущности, положение самого нападающего, «голыми, непредвзятыми и неопровержимыми» фактами в одной только области картографии он надеется придать вес своим интерпретациям и гипотезам в другой области — истории. Он до такой степени уверен в своей идее, что осмеливается одним словом утверждать, какой факт подлинный, какой фальшивый. Однако он не до конца последователен в своих нападках: деривацию авторитета можно усиливать добавлением строгой логики. Вместо этого я вижу непрерывную череду фактов и семантических уловок.

Семантические ошибки

Например, предлагается вопрос: «Куда делось огромное государство [Московская Тартария]?» [1, с. 66]. Логически корректно было бы проверить прежде предпосылку о существовании Московской Тартарии и определить значение сего термина. В противном случае вопрос принимает провокационную форму...

Логика также требует, чтобы одни и те же суждения выражались одинаковыми терминами в протяжении всей мысли, при замене одного или нескольких терминов символами из алфавита или цифрами, логическое суждение должно сохранять свою силу [4, с. 25,476]. В противном случае полемист может верить (или притворяться, но, наверное, верить), что мыслит в рамках логико-экспериментального метода, оставаясь в действительности под влиянием чувств от загодя намеченной цели — найти в истории своей страны престижных предков. Потом ищется путь, который может привести к ней, а все другие отбрасываются.

Изощренные деривации, которыми он старается убедить читателя в правильности пути, необязательно делаются сознательно, но знание фактов и сильное рвение к нелогичной цели убеждают других в том, что позиция автора верна. В сущности, люди не столько манипулируемы, как отмечает полемист, но сами склонны к обоснованиям и синтезу, а то, хорошо они это делают или плохо, не так уж и важно.

Ошибки в силлогизмах

У несуществующей страны герба нет; у Тартарии есть; следовательно Тартария существует [1, с. 61].

Логические действия отличаются от псевдологических не только их соответствием или несоответствием реальности в глазах субъекта, но также и в глазах тех, у кого знаний о мире больше. А чтобы воспринять и удостоверить научную истину, она должна быть, во-первых, понятна. В этом смысле автор последовательно не допускает даже малейших просветов в своей тёмной, перегруженной фактами теории.

Сакрализация имени

Конечно, говорить о науке обыденным языком понятнее, а литературным было бы ещё и приятно. Но здесь открывается простор для многих дериваций: можно делать вид, что за словом стоит какая-то вещь, которая скрывает логические ошибки и неточности, отчего имя наделяется таинственным свойством (класс Iβ). Это можно видеть в тексте: «[Тартарию] до сих пор называют условным, ничего не говорящим названием "Средняя Азия"», «фальсификаторы изменили смысл слова, придав ему современное значение» [1, с. 64, 70]. Конечно, наивно полагать, что одним и тем же именем в разные времена обозначалась одна и та же вещь. Наука — это становление, т.е. непрерывное движение от одной теории к другой, более приближенной к реальным фактам и часто движение происходит ощупью и не всегда разумно. Однако в другом месте он отмечает, что «название Тартарии само пришло на смену Скифии» [1, с. 13]. В этом следующее логическое противоречие.

Закон Дунса Скота

Имя «сфальсифицировали» или оно «само пришло»? Согласно логике, если два противоречащих друг другу суждения одновременно признаются истинными, то из них можно вывести произвольное третье, то есть что угодно можно вывести [3, с. 131]. Но, как я уже отмечал, человек не всегда поступает логично, потому что тогда не осталось бы исходных данных для логико-экспериментальных рассуждений. В аспекте ненаучных теорий противоречия довольно часто могут сосуществовать в уме даже одного человека. Например, как противоречащие утверждения: «нельзя лгать» и «можно лгать» существуют благодаря введению интерпретаций и различий.

Сакрализация; двойные смыслы (класс IVγ); многословие, прикрывающее пустоту рассуждений; по-детски обоснованные силлогизмы (нельзя же просто сказать «поверьте, потому что мне это выгодно»); метафоры и аллегории (IVδ). Всё это делает из науки морализирующий роман — отличное средство для объяснения любой точки зрения. Только, чтобы понять его, нужно заранее быть расположенным к чувствам автора (IIIα). При этом сам автор необязательно солидарен с чувством, к которому прибегает в объяснении. Цель только в том, чтобы убедить читателя. Часто чувствам добавляются восклицания «нонсенс!», «враньё!» и т. п. Чтобы ещё более придать субъективному взгляду видимость объяснения. А кто испытывает в отношении того же предмета другие чувства или равнодушен к нему, остается блуждать в потемках в надежде найти скорейший выход.

Выводы

Так, сделав полный круг, я возвращаюсь к деривации авторитета: Гумилёв вольностью своих речей сподвиг множество дилетантов дерзновенно идти против современных социальных наук. Конечно, проще черпать знания из самого себя без проведения долгих, кропотливых и утомительных исследований. В этом смысле теория Белоусова более схода с теологией этноса, чем с логико-эксприментальным исследованием. В противовес себе он ставит консенсус, истинность которого оспаривает. По своему примеру видит в фактах, признаваемых научным сообществом, только догматические установки и не понимает контингентный характер науки. В развитии видит попытку переписать, а стало быть, сокрыть и замолчать историю. По своей чувственной логике непременно требует осуждения оппонента и оправдания своей загодя намеченной цели. Однако справедливости ради стоит сказать, что автор и не стремился оставаться в рамках научного метода. В этом есть логика: борьба с научным сообществом предполагает несогласие и с его методами. Но такая логика более уместна в изысканной прозе или поэзии, а не в науке.

Литература

1. Белоусов Д.В. Хозяева великой евразийской империи, 2017;
2. Кузина Е.Б. Практическая логика, 1996;
3. Лукасевич Я. Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики, 1959;
4. Парето В. Компендиум по общей социологии. М.:изд-во ГУ ВШЭ, 2008.