Глава 11 - Vespertiliones.
Хёнджин подошел к дому, остановился у калитки, посмотрел на Феликса.
- Поздно уже, - сказал он. – Тебе не стоит идти домой в темноте. Оставайся у меня на ночь.
Феликс улыбнулся, и в его глазах снова мелькнула теплая искорка.
- Спасибо, отец, - поблагодарил он. – Я охотно останусь.
Они зашли во двор, и калитка за ними закрылась, оставляя за спиной тихий, пустой переулок.
Дом стоял в конце тихого переулка, в стороне от главных улиц городка. Он был старым, но крепким – из теплого бежевого камня, с черепичной крышей, которая местами поросла мхом. Два этажа, высокие окна с деревянными ставнями, балкон с коваными перилами на втором этаже, где когда-то, наверное, стояли цветочные горшки. Теперь они пустовали, и только сухие стебли плюща вились по стене, цепляясь за трещинки в штукатурке.
Перед домом был небольшой палисадник, огороженный низкой каменной оградой. Здесь тоже чувствовалась запущенность: трава выросла почти по пояс, кусты сирени, не стриженные много лет, разрослись так, что закрывали окна первого этажа. Дорожка от калитки к крыльцу была выложена старым кирпичом, но между ними пробивалась трава, и некоторые кирпичи выпали из своих гнезд.
Крыльцо было широким, с двумя колоннами, которые поддерживали небольшой козырек. Массивная дубовая дверь с резными вставками когда-то была покрыта темным лаком, но теперь лак облупился, и дерево потемнело от времени и дождей. Звонок был старым, медным, с ручкой кнопкой, которая издавала не звон, а глухой, дребезжащий звук.
Хёнджин открыл дверь ключом. Замок щелкнул с легким скрипом, и дверь отворилась.
Внутри пахло пылью, сухими цветами и неуловимым запахом ладана.
Прихожая оказалась просторной, с высоким потолком, от которого свисала люстра с хрустальными подвесками. Подвески покрылись слоем пыли, и свет от лампы в люстре не смог бы пробиться сквозь этот налет. На полу – мраморная плитка, черная с белым, когда-то дорогая, но сейчас на ней виднелись потертости и трещины. В углу стояла вешалка из темного дерева, на которой висело всего одно старое пальто.
Справа от прихожей была гостиная. Большая комната с высокими окнами, выходившими на улицу, но шторы были задернуты, и в комнате царил полумрак. Тяжелая, дорогая мебель из красного дерева стояла на своих местах, но вся была покрыта тонким слоем пыли. Большой камин, сложенный из темного камня, зиял пустотой – в нем не было дров, и только следы копоти на внутренних стенках напоминали о том, что здесь когда-то горел огонь. Над камином висело большое зеркало в тяжелой позолоченной раме, но зеркало было мутным, будто его давно не протирали.
В центре комнаты стоял массивный стол из темного дерева, окруженный стульями с высокими спинками, обтянутыми потертым бархатом. На столе лежала раскрытая книга и хрустальная пепельница, в которой лежал единственный окурок сигареты.
Книжные шкафы занимали целую стену, и они были полны книг – старых, в кожаных переплетах, с золотым тиснением на корешках. Но книги стояли неровно, некоторые валялись на боку, и между ними тоже была пыль – серая, осевшая на корешках и сделавшая их матовыми.
В углу стоял старый рояль. Черный, лакированный, с пожелтевшими от времени клавишами, его крышка была закрыта, и на ней стояла ваза с засохшими цветами – когда-то это были, видимо, полевые цветы, но теперь от них остались только сухие стебли и серые лепестки.
Из гостиной был выход на небольшую террасу, которая выходила в сад. Стеклянная дверь была занавешена легкой тканью, но ткань выцвела и порвалась в нескольких местах.
На втором этаже были спальни. Одна из них, что принадлежала самому Хёнджину, была аскетичной, как келья монаха. Узкая кровать с деревянным изголовьем, накрытая серым одеялом, маленький столик у окна, на котором лежала Библия, четки и потрепанный молитвенник. Никаких лишних вещей, никаких украшений, только распятие над кроватью и маленькая иконка Богородицы, стоящая на подоконнике.
Кухня была большой и светлой, с большими окнами и старой плитой. Стол был накрыт клеенкой, на ней стояла пустая чашка, оставленная, наверное, еще утром. Пол был выложен красной плиткой, потрескавшейся в нескольких местах и заполнившейся грязью в трещинках.
И во всем этом доме, несмотря на его дорогую мебель, высокие потолки и старую роскошь, чувствовалась одна главная мысль: здесь никто не живет. Дом ждал, когда его наполнят голосами, смехом, теплом. Но Хёнджин, который проводил здесь ночи в молитвах или бессоннице, только ночевал здесь, ничего не меняя и не занимаясь уборкой, не заботясь о тех вещах, что окружали его.
И теперь, когда они с Феликсом стояли в прихожей, Хёнджин чувствовал, как его дом казался ему чужим, враждебным местом, где он спал, но не жил.
Хёнджин вдруг засуетился, будто его подбросило пружиной. Он метнулся к старому шкафу, достал оттуда охапку постельного белья, пожелтевшего от времени, но чистого, и принялся стелить себе на полу в своей комнате.
- Что вы делаете? – спросил Феликс, наблюдая за ним с легким недоумением.
- Постель стелю, - ответил Хёнджин, не глядя на него. Он расправлял простыню, которая никак не хотела ложиться ровно, потом подушку, потом одеяло – и все это с такой суетливой торопливостью, будто боялся, что Феликс передумает оставаться.
- Но зачем вам спать на полу? – Феликс сделал шаг в комнату, пытаясь понять, что происходит. – Я могу поспать на полу. Это ваш дом, ваша кровать, я здесь гость…
- Нет-нет, - перебил его Хёнджин, и в его голосе послышалась такая настойчивость, что Феликс замолчал. – Не пристало гостю спать на полу. Я буду спать на полу, тебе я уступлю свою… - он замялся, оглядываясь на дверь спальни, - свою скромную и не самую удобную кровать. Но это лучшее, что я имею.
Феликс открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент Хёнджин, пытаясь скрыть свое смущение, начал быстро переставлять вещи с пола на стул – газету, какие-то книги, пустую кружку. Он действовал хаотично, хватая предметы и тут же кладя их в другое место, будто не зная, куда их деть.
- Давайте я помогу, - предложил Феликс, шагнув ближе.
- Нет, не надо! – Хёнджин обернулся так резко, что локтем задел край стола.
Кружка, стоявшая на краю, покачнулась, упала и с громким звоном разбилась о мраморный пол, разлетевшись на множество осколков.
Оба замерли на мгновение, глядя на разбитую керамику, которая лежала кусками на полу. Хёнджин застыл, будто не зная, что делать дальше.
Феликс среагировал быстрее, чем Хёнджин, и опустился на колени, начал собирать осколки голыми руками, складывая их в ладонь.
- Осторожно! – воскликнул Хёнджин, но было поздно.
Феликс тихо охнул, отдернув руку. На его ладони, прямо у основания большого пальца, появилась тонкий и глубокий порез. Кровь начала капать на пол, смешиваясь с пылью, покрывавшей кафель.
Хёнджин опустился на колени рядом с ним, отодвигая его руку и забирая из нее осколки.
- Сиди здесь, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри у него все стянуло от чувства вины. – Я сейчас.
Он быстро выбросил осколки в мусор, вытер пол тряпкой, первой, которая попалась под руку, и вернулся к Феликсу с бинтом на руках.
Он сел напротив него так близко, что их колени стукнулись. Осторожно взял его ладонь в руки и начал обматывать порез бинтом, стараясь перекрыть рану получше.
Феликс молча смотрел на него, на его сосредоточенное лицо, на чуть нахмуренные брови, на руки, которые двигались так аккуратно, будто ладонь его тоже могла разбиться на осколки.
- Почему вы будете спать на полу? – спросил Феликс, наконец нарушая молчание.
Хёнджин на секунду остановился, потом продолжил перевязку, не поднимая головы.
- Не пристало гостю спать на полу, - повторил он, и голос его звучал тише, чем обычно. – Поэтому я буду спать на полу.
Феликс ничего не сказал. Он просто смотрел на то, как Хёнджин завязывает бинт узлом, как его пальцы, такие уверенные в молитвенных жестах, кажутся неловкими и робкими в этом простом жесте.
Хёнджин поднял глаза и отпустил руку. На несколько мгновений их взгляды встретились.
- Всё, - сказал он, поднимаясь. – Только не намочи руку.
Феликс тоже поднялся, посмотрел на перевязанную ладонь, потом на Хёнджина, потом оглядел комнату.
- Можно я посмотрю дом? – спросил он. – Просто прогуляюсь, посмотрю, где что.
Хёнджин кивнул, чувствуя облегчение от того, что они ненадолго расстанутся. Ему нужно было убраться хотя бы немного, чтобы не так стыдно было перед гостем.
- Конечно, - сказал он. – Осмотри все, что хочешь.
Феликс вышел из гостиной и оказался в коридоре, где было несколько дверей. Он толкнул первую, и она открылась внутрь, пропуская его в ванную комнату.
Ванная комната оказалась огромной, такие бывают только в старых богатых домах, где когда-то жили люди, не привыкшие экономить на красоте. В центре стояла большая белая ванна на изогнутых львиных лапах. Вся она была покрыта пылью – толстый серый слой покрывал ее бока, края, даже внутреннюю поверхность. Смеситель был старым и медным, с потертостями на поверхности, и из него, наверное, уже много лет не капала вода.
Но все остальное было красивым. Стены были выложены резной керамической плиткой с вензелями и узорами – извилистые линии и цветы, переплетающиеся в сложные орнаменты. Между плитками была тонкая затирка, когда-то белая, но теперь пожелтевшая от времени. Пол был выложен черно-белой мозаикой, где каждый камешек был уложен в сложный геометрический рисунок.
Феликс прошел внутрь, завороженный красотой этого места. Но взгляд его сразу упал на единственное чистое место в комнате – уголок с раковиной и зеркалом. Раковина была вытерта до блеска, зеркало протерто так, что в нем отражался свет единственной лампочки, которая над ним горела. Здесь было чисто, но больше ничего в этой комнате не было тронуто.
Феликс вдруг задумался: как же Хёнджин моется? – он бросил взгляд на пол и увидел маленький тазик, стоящий у ножки ванны. Тазик был чистым, и рядом с ним висело сухое и чистое полотенце.
- Он моется в тазике, - вырвалось у Феликса вслух. – Просто в тазике с водой. В доме, где есть такая роскошная ванная, он предпочитает мыться в тазике, лишь бы не прикасаться к тому, что здесь есть. Все в его голове встало на места. Хёнджин просто существовал здесь, как смотритель в пустом дворце, который не позволял себе прикасаться к его богатствам.
Он провел пальцами по краю ванны, стирая слой пыли. Под ней отрылся белый блестящий мрамор – такой же красивый, каким он был много лет назад, когда дом еще жил своей жизнью. Но сейчас все здесь будто уснуло.
Феликс развернулся и вышел в коридор, оставляя за спиной пыльную роскошь ванной. Он прошел дальше, толкнул еще одну дверь и обнаружил спальню.
Большая двуспальная кровать с резным деревянным изголовьем покоилась в центре комнаты, прижатая изголовьем к стене. Над ней висел балдахин из тяжелой, когда-то бордовой ткани, которая теперь выцвела до тускло-розового и покрылась пылью. Постельное белье, когда-то белое и накрахмаленное, теперь было серым и мятым.
Большое окно выходило во внутренний двор. Тяжелые бархатные шторы, когда-то дорогие, теперь потеряли свой цвет и висели безжизненно, как старая кожа. На полу, на темном паркете, остались следы от туфель Феликса – четкие отпечатки на серой поверхности. Он прошел по комнате, оглядываясь по сторонам, и заметил, что здесь, как и в остальных комнатах, царит запустение. Мебель, дорогая, старинная, с резными ножками и инкрустацией стояла на своих местах, но вся была покрыта пылью. Комод, трюмо с овальным зеркалом, кресло – все это было красивым, но мертвым.
Феликс провел пальцем по поверхности комода, оставляя чистую полосу на сером слое.
- Если навести здесь порядок, - сказал он тихо, - можно было бы поселить какого-нибудь знатного человека. Или хотя бы здесь станет уютнее…
Он вышел из спальни и направился к выходу во двор. Феликс оказался в небольшом, но ухоженном саду, который был спрятан за домом от посторонних глаз. Здесь все было по-другому: не было ни пыли, ни запустения, ни заброшенности. Здесь чувствовалась рука человека.
Ягодные кустики – смородина, крыжовник, малина – были аккуратно подвязаны, каждая веточка направлена в нужную сторону, ни один листок не имел права расти в неправильном направлении. Плодовые деревья стояли ровными рядами, их стволы были побелены, а ветви аккуратно подстрижены. Между ними были проложены узкие дорожки, выложенные старым кирпичом, и на них не было сорняков. Земля была вскопана, и на грядках уже пробивалась зелень – лук, петрушка, укроп.
Феликс остановился в центре сада, оглядываясь по сторонам. Он чувствовал, что это место было единственным, где Хёнджин действительно прикасался к своему дому. Не затем, чтобы наслаждаться им, а для того, чтобы заботиться, давать жизнь чему-то простому, земному, мирскому.
В саду стояла старая скамейка, сколоченная из грубых досок. Феликс присел на нее, ощущая прохладу позднего вечера и запах сухой земли. Сад был единственным живым местом. Здесь жужжали пчелы, где-то щебетала птица, и ветер мягко шевелил листья.
Феликс улыбнулся и закрыл глаза на мгновение, вдыхая этот запах земли, зелени, жизни.
- Так вот где ты по-настоящему живешь, - прошептал он.
Здесь, в этом маленьком, ухоженном уголке, было по-настоящему красиво. Аккуратно подвязанные кусты смородины, усыпанные черными ягодами, которые уже наливались соком. Малиновые кусты, тянущиеся к солнцу, с красными зернистыми плодами, готовыми легко упасть в ладонь. Несколько яблонь, на которых уже виднелись зеленые плоды, две груши, ветви которых склонились к земле под тяжестью желтых фруктов. А в центре сада, чуть поодаль от других деревьев, стояло персиковое дерево
Ветви его были усыпаны крупными, румяными плодами, от которых пахло летом, теплом и сладостью. Зеленые листья на дереве блестели, ни один не пожелтел, ни один не был тронут болезнью или вредителем. Казалось, что каждое растение здесь получало столько заботы и внимания, сколько не получал ни один человек в окружении Хёнджина.
Феликс протянул руку к веточке персикового дерева. Пальцы его коснулись зеленого листочка – он был гладким, прохладным, живым. Темный поздний вечер уже почти полностью накрыл сад, и Феликс с трудом различал очертания некоторых деревьев и кустов. Он осмотрелся в поисках хоть какого-то источника света и заметил в четырех углах сада маленькие стеклянные фонарики.
Легким движением руки, почти не задумываясь, он зажег их. Не открывая створок, не поднося спичек – простым движением пальцев, словно огонек послушался его воли. Стеклянные стенки фонарей наполнились мягким теплым светом, озаряя кусты, листья и тропинки.
Феликс не заметил, что сделал что-то странное, для него это было естественным, сродни простому дыханию или осязанию. Он просто захотел видеть сад, и свет появился по одному лишь мановению.
Теперь, когда стало светлее, Феликс снова огляделся вокруг. Все было еще красивее, чем он думал. Тени от листьев танцевали на земле, ягоды блестели в свете фонарей, а персики, которые он раньше не смог рассмотреть, теперь манили своей спелостью.
Он заприметил один из них - крупный, золотистый, с румянцем на боку, у самого низа. Феликс протянул руку, коснулся его пальцами, чувствуя нежную, бархатистую кожицу. Аккуратно сорвал плод и поднес его к лицу, вдыхая сладкий фруктовый аромат.
В голове его крутились мысли: Хёнджин словно прячется от людей здесь, в этом саду, среди растений, которым он отдавала всю свою любовь и заботу. Ему было проще и ценнее проводить время здесь, в тишине, как будто вся его вера и чувства были направлены не на людей, а на эти деревья и кусты.
Феликс мгновенно обернулся, все еще держа в руках персик. В дальнем углу сада стоял Хёнджин. Он все еще был в том же черном костюме, в котором пришел на ярмарку, и в полутьме его почти не было видно. Он стоял неподвижно, как тень, и смотрел на Феликса.
Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга. Феликс чувствовал, как сердце бьется быстрее, и надеялся, что Хёнджин не заметил того, как он зажег фонари.
Наконец Хёнджин шагнул вперед, подошел ближе, и свет фонарей упал на его лицо – все такое же спокойное, но с легкой тенью подозрения в глазах.
- Как ты зажег фонари? – спросил он, и голос его был строгим.
Феликс на мгновение растерялся, но тут же собрался с мыслями.
- Они уже были зажжены, когда я пришел, - ответил он, стараясь не выдать легкой тревоги. – Наверное, вы забыли их потушить.
Хёнджин посмотрел на фонари. Все четыре горели ровным, теплым светом. Он знал, что не зажигал их, и знал, что они не могли гореть сами по себе. Но об этом он ничего не сказал. Епископ перевел взгляд на Феликса и заметил в его руках персик.
- Ты собираешься его съесть? – спросил Хёнджин, и на его губах промелькнула легкая улыбка.
Феликс посмотрел на персик, потом снова на Хёнджин.
- Да, - сказал он чуть неловко. – Если вы не против.
- Я выращиваю их не для того, чтобы они гнили на ветках, - сказал он. – Ешь, они спелые.
Феликс улыбнулся в ответ, чувствуя, что напряжение между ними немного спадает. Он поднес персик к губам и откусил. Неожиданно сочный, сладкий, с легкой кислинкой персик брызнул соком.
- Вкусно! – удивленно сказал он, будто ни разу не пробовав персики. – Очень вкусно.
Хёнджин смотрел на него и молчал некоторые время. Что-то нежное и теплое мелькнуло в его взгляде, но он сразу же спрятал это чувство, опустив глаза.
- Постель готова, - сказал он сухо. – Можешь идти в дом.
В комнате было тихо. Хёнджин лежал на полу, на своем импровизированном ложе, повернувшись спиной к кровати. Его дыхание было ровным, но Феликс чувствовал, что он не спит.
Феликс лежал на кровати, повернувшись набок, и смотрел на спину Хёнджина, пытаясь рассмотреть его в темноте. Он не мог заснуть – мысли кружились в голове, возвращаясь к событиям вечера, к огням ярмарки, к крикам, к молитвам, к тому, как Хёнджин стоял на сцене с крестом в руках, как свет софитов падал на его лицо, делая его похожим на святого.
Он смотрел на него долго, так долго и пристально, что Хёнджин чувствовал спиной этот взгляд. Медленно, не оборачиваясь, он спросил:
- Почему ты на меня так смотришь?
Голос его был тихим, чуть хриплым от усталости, но без раздражения.
Феликс замялся, не зная, что ответить. Он не хотел говорить правду о том, что он просто не мог оторвать от него взгляд, что в этом темное доме, в тишине, Хёнджин казался ему единственным реальным, единственным настоящим.
- Размышляю о том, что случилось сегодня, - ответил он наконец. – И о том, что нам нужно сделать завтра. Пытаюсь привести мысли в порядок. – Он помолчал, подбирая слова. – Когда я смотрю на вас, я как будто лучше мыслю. Поэтому, простите, я буду смотреть еще некоторое время.
В комнате повисла тишина. Хёнджин не ответил сразу. Феликс словно слышал, как он обдумывает слова, как взвешивает их на невидимых весах.
- Я тоже размышлял. Но я и сам не знаю, с чем мы имеем дело, - сказал наконец Хёнджин. – Какой это дух или демон, и как его лучше изгнать, а может и вовсе просто болезнь. Слишком много всего было сегодня. Я устал, чтобы думать об этом.
Он сделал паузу, потом добавил тише:
- К тому же утреннюю службу никто не отменял, нужно засыпать.
Феликс хотел что-то сказать, но передумал. Он повернулся на спину и уставился в потолок. Через несколько минут дыхание Хёнджина стало глубже и ровнее – он уснул. Феликс еще некоторое время лежал с открытыми глазами, потом закрыл их и тоже провалился в сон.
Утро наступило неожиданно быстро. Солнце уже поднялось высоко, золотые лучи заливали комнату, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, и в этом свете пылинки кружились в медленном, ленивом танце. Где-то за окном пели птицы, и их пение было таким безмятежным, что казалось, весь мир застыл в это тихое теплое утро.
Феликс проснулся первым. Он открыл глаза и сначала не понял, где находится – комната была чужой, непривычной. Потом он вспомнил все: ярмарку, Чанбина, молитвы, этот дом и то, что он здесь, в кровати Хёнджина.
Юноша сел на постели, потянулся и посмотрел вниз, на пол, где на своем самодельном ложе все еще спал Хёнджин.
Он спал, развернувшись на другой бок, теперь лицом к кровати, и Феликс мог рассмотреть его лицо – спокойное, умиротворенное, совершенно беззащитное. Без обычной сосредоточенности, без тени настороженности, которая почти всегда была в его глазах. На его лице не было ни тревоги, ни усталости.
Феликс засмотрелся на него. На то, как мягко лежат тени на его скулах, как чуть приоткрыты губы, как свет падает на его волосы, делая их мягче и светлее. Он видел его таким всего один раз – в тот вечер, когда они сидели в церкви после крещения, и Хёнджин устало закрыл глаза. Но тогда он не мог долго смотреть.
Сейчас же он мог смотреть сколько угодно и вместе с тем не мог заставить себя разбудить Хёнджина.
Но будить его нужно было рано или поздно, утренняя служба ждала, им нужно идти в храм.
Феликс тихо поднялся с кровати, стараясь не издавать лишнего шума. Прошел к двери, вышел в коридор и направился в ванную комнату, оставляя Хёнджина в его тихом, безмятежном сне.
Ванная комната встретила его такой же, как вчера – красивая, пыльная, с огромной, никогда не используемой ванной. Феликс подошел к раковине, открыл кран.
Вода полилась ледяная. Он подставил ладони под струю и вздрогнул от холода – даже летом вода была такой, будто ее только что подали из колодца. Он посмотрел на кран, потом на трубы, которые шли к ванной, и понял: Хёнджин перекрыл горячую воду. Или она просто не работала? Или он не хотел ее использовать?
Феликс умылся ледяной водой, чувствуя, как она бодрит и прогоняет остатки сна. Он провел влажными пальцами по волосам, пытаясь пригладить их, посмотрел на себя в запыленное зеркало и вернулся в комнату.
Первое, с чем он встретился, когда вошел, оказался уже проснувшийся Хёнджин, смотревший на него внимательным, сонным и слегка нахмуренным взглядом. Глаза его слипались, и он привычным жестом протер их рукой, пытаясь прогнать остатки сна.
Юноша невольно застыл в дверях, задерживаясь на мгновение.
Он смотрел на Хёнджина и не мог отвести взгляд. Этот строгий, грозный епископ, посвятивший себя служению Богу и изгнанию демонов, человек, который всегда выглядел собранным, суровым и неприступным, - сейчас сидел перед ним растрепанный, сонный, растерянный и оттого еще более живой и уязвимый.
Наблюдать за Хёнджином в такой момент оказалось намного приятнее, чем смотреть на него в действии – когда он был одет в сутану, когда он стоял перед алтарём и его голос звучал торжественно и властно. Сейчас, здесь, в этой скромной комнате, Хёнджин был просто человеком. И этот человек вызывал в Феликсе что-то странное, чего он не знал и не испытывал до этого момента.
Хёнджин, не заметив его взгляда, поднялся с пола, сделал шаг и покачнулся. Тело его, привыкшее к постели, отвечало болью в каждой мышце: спина затекла, шея онемела с одной стороны, ноги слегка подкашивались. Он выпрямился, потирая затылок, и на его лице читалось легкое недовольство.
Епископ перевел взгляд на часы на столе и поморщился.
- Уже семь, - сказал он, и в его голосе прозвучала усталая обреченность. – Собираться некогда.
Он, похоже, только сейчас вспомнил, что до сих пор одет в светскую одежду. И как только это осознание пришло к нему, он принялся раздеваться.
Феликс замер, не зная, куда ему деться. Хёнджин торопливо снимал пиджак, расстегивал пуговицы рубашки, и каждое его движение было немного нервным, нетерпеливым. Феликс растерянно огляделся по сторонам, не понимая, должен ли он отвернуться или можно остаться стоять, глядя на происходящее. В голове его смешались мысли: он не хотел смущать Хёнджина, но в то же время не мог заставить себя отвернуться.
Хёнджин, не глядя на него, повернулся спиной, когда наконец снял рубашку, оставляя свой торс открытым.
Феликс замер. Сухая спина Хёнджина, с жилистым мышечным каркасом, где каждое мышечное волокно казалось проступало под тонкой, чуть загорелой, медовой кожей, заняла все его внимание. Каждая мышца играла при малейшем движении, широкие, но не массивные плечи, и эта особенная, аскетичная красота, которая бывает у людей, привыкших к физическому труду и самоограничению, читалась в каждом изгибе спины.
Юноша молча смотрел на это, не зная, куда ему деть глаза. Он не мог заставить себя отвернуться и не мог заставить себя смотреть на что-то другое.
Хёнджин, не замечая его замешательства, быстро натянул на себя черную сутану – она легла на плечи привычно, как вторая кожа. Застегнул пуговицы, поправил воротник, провел рукой по волосам, пытаясь их пригладить, и только после этого повернулся к Феликсу.
- Выходим, - сказал он, и вся сонная мягкость уже улетучилась из его голоса, оставив после себя лишь привычную деловую собранность.
Вместе они вышли из дома, свежий утренний воздух ударил им в лица. Город только просыпался: где-то лаяла собака, открывались ставни, и из пекарни доносился запах пекущегося хлеба.
Они шли по тихим улицам, и Феликс ощущал, как солнце начинает прогревать воздух, как короче становятся тени. Он украдкой поглядывал на Хёнджина, который шел прямо, смотря ровно перед собой, и казался невозмутимым.
- Отец, - обратился Феликс, когда они прошли уже почти половину пути, - а у нас будет завтрак? Я что-то проголодался.
Хёнджин бросил на него короткий строгий взгляд, с которым он обычно смотрел на прихожан.
- Я завтракаю в храме, - сказал он сухо. – Выпиваю святую воду натощак и закусываю одной просфорой. Это единственная еда, которую я принимаю до полудня.
Феликс удивленно поднял брови.
- Но разве это завтрак? – спросил он. – Это же… просто вода и хлеб.
- Достаточно, - ответил Хёнджин, не глядя на него. – Для тех, кто служит Богу, это лучшее, что можно сделать утром.
Феликс хотел возразить, что Хёнджин служит Богу по двенадцать часов в день, что его тело нуждается в настоящей пище, а не в символическом куске хлеба. Само это заявление потрясло Феликса. Он шел позади Хёнджина, глядя на его прямую спину, обтянутую черной сутаной, и его голове вдруг всплыла картина, которую он видел меньше часа назад: сухая, жилистая спина Хёнджина, с четко проступающими мышцами, медового оттенка кожа. Он был худым, но это была не болезненная худоба – это была худоба человека, работающего без отдыха. В этой худобе чувствовалась сила, скрытая за аскетичной внешностью.
- Но ведь вы не выглядите так, будто питаетесь только святой водой и просфорами, - вырвалось у Феликса прежде, чем он успел подумать.
Он сам удивился тому, как бесцеремонно это прозвучало. Но забрать слова назад уже было нельзя.
Хёнджин резко повернул голову, и его взгляд уперся в Феликса. В нем было искреннее удивление. Он не ожидал услышать такое от своего помощника, тем более утром, после наполовину бессонной ночи и странных событий.
На мгновение он остановился, но потом продолжил идти.
- Феликс, - сказал он наконец более строго, чем обычно. – Ты переступаешь грань между нашими чинами. Тебе не стоит говорить таких слов своему епископу, под началом которого ты все еще служишь в церкви.
Он сделал паузу, давая Феликсу осмыслить сказанное.
- Мое питание – это мое дело. И если ты хочешь оставаться здесь, тебе стоит запомнить: между нами все же есть границы. И мне бы не хотелось, чтобы ты их переступал.
Феликс опустил голову, чувствуя легкий укол стыда. Он не хотел показаться грубым – просто не удержался от вопроса. Даже если они провели вместе вечер, даже если он спал в его кровати, это не означало, что они равны.
- Простите, отец, - извинился он тихо. – Я не хотел вас обидеть.
Хёнджин кивнул, принимая извинение, и отвернулся, продолжая путь.
У входа в церковь их уже ждал Минхо.
Он стоял на ступенях, нервно переминаясь с ноги на ногу, и его лицо было озабоченным. Увидев Хёнджина и Феликса, он оживился, но не так, как обычно, - он подошел к ним с улыбкой, но улыбка эта была натянутой, а взгляд каким-то виноватым.
- Доброе утро, - сказал он, здороваясь с ними, но не отходя от двери, будто не давая им пройти внутрь. – Как вы… как у вас прошел вечер? Все хорошо? Вы, я слышал, были на ярмарке?
Хёнджин нахмурился, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. Он и так был уставшим, голодным и немного злым – и то, что Минхо стоял на пороге, не впуская их внутрь, только усиливало его дурное настроение.
- Минхо, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, - ты не даешь нам войти. Что случилось?
- Да нет, ничего, - пробормотал Минхо, продолжая улыбаться. – Просто утро у нас, ну… не совсем обычное. Может быть, вы зайдете через час? Или может отменим…
Хёнджин почувствовал, как его терпение лопается.
- Минхо! – повысил он голос. – Что случилось? Открывай дверь!
Минхо вздохнул, открыл дверь и молча прошел внутрь, оставляя их за порогом.
Хёнджин и Феликс вошли следом.
Внутри храма были привычно сумрачно. Свет только начинал проникать сквозь витражи, и первые лучи солнца падали на каменный пол. Но взгляд Хёнджина сразу же устремился вверх, туда, где под самым потолком, на каменных выступах и деревянных балках, замерли темные силуэты.
Их было много – несколько десятков, а может, и больше. Они висели вниз головой, покрывая балки и карнизы, как черный живой ковер. Некоторые из них шевелились, хлопали кожистыми крыльями, издавая тихие, шуршащие звуки.
Хёнджин замер на месте. Его лицо исказилось изумлением, не похожим на испуг. Он смотрел на летучих мышей, и в его голове сами собой всплывали старые поверья: летучие мыши в храме – к плохим вестям, к беде.
- Как они сюда попали? – спросил он, переводя взгляд на Минхо.
Тот только пожал плечами и развел руками.
- Не знаю, - ответил он. – Сегодня утром пришел, а они уже здесь. Будто кто-то открыл им все двери и позвал.
Хёнджин перевел взгляд на летучих мышей. Они мирно висели под потолком, но их присутствие здесь, в святом месте, казалось ему зловещим. В его голове пронеслась мысль: не связано ли это с тем, что случилось на ярмарке?
- Мы должны выгнать их до начала службы, - сказал Хёнджин строго, с какой-то смиренной и усталой обреченностью. Он провел ладонью по лицу, пытаясь снять напряжение. – Не понимаю, за какие грехи на меня обрушилась эта куча нерешенных проблем. Вчера – цирк, сегодня – летучие мыши в храме.
- Я уже пытался их прогнать, - ответил Минхо, снова разводя руками. – Они спят и игнорируют звуки. Я хлопал в ладоши, стучал по скамьям, даже громко кашлял – никакой реакции. Не могу же я бросить в них что-нибудь, мы же в церкви, в конце концов.
Хёнджин тяжело вздохнул. Он опустился на скамью, уперся локтями в колени и закрыл лицо руками. В голове его крутились мысли: Чанбин, демон, вчерашняя ночь, утренняя служба и теперь еще эти летучие мыши, которые висели под потолком, словно живое напоминание о том, что мир вокруг него сходит с ума.
Он сидел так несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями, чувствуя, как усталость давит на плечи тяжелее, чем когда-либо.
Тут вдруг вмешался Феликс, все это время молчаливо стоявший в сторонке.
- Я мог бы сбегать на рынок, - сказал он, и голос его прозвучал неожиданно бодро, будто он только что придумал решение всех проблем. – Взять для вас что-нибудь на завтрак и заодно купить дамское зеркальце.
Хёнджин убрали руки от лица и поднял голову, глядя на Феликса снизу вверх. Тот стоял перед ним, сияя, с ярким огоньком в глазах, который Хёнджин видел уже не раз. Он был полон энергии, почти неестественной для человека, который провел ночь без нормального сна.
- Им можно будет направить солнечный луч на мышь, - продолжал Феликс, - она проснется и улетит. Я читал где-то, что летучие мыши не любят яркого света. Так что если мы направим на них солнечные зайчики, они проснутся и сами улетят.
Хёнджин смотрел на него со смесью удивления, восхищения и легкой зависти к этой неиссякаемой энергии. Поразительно, как быстро этот юноша нашел решение, даже когда сам Хёнджин, уставший и обессиленный, не мог думать ни о чем, кроме как о том, чтобы просто закрыть глаза и провалиться в сон.
Но еще больше его поразила та энергия, с которой Феликс все это предлагал. Он будто не знал усталости, будто его силы были неисчерпаемы. И это одновременно восхищало и настораживало Хёнджина.
- Хорошо, - согласился он наконец, чувствуя, как его голос становится мягче. – Минхо, дай ему денег.
Минхо, уже привыкший к таким распоряжениям, даже не удивился. Он полез в карман сутаны, достал потертую пятерку франков и протянул ее Феликсу.
- Держи, - сказал он. – И купи что-нибудь для себя тоже. Ты выглядишь так, будто тебя не кормили неделю.
Феликс взял деньги, коротко кивнул, улыбнулся и выбежал из храма, оставляя за собой легкий шум и ветер.
Хёнджин и Минхо остались вдвоем. Наступила тишина. Минхо помолчал несколько секунд, потом сел на скамью рядом с Хёнджином.
- Ну, - начал он, чуть повернувшись к нему, - рассказывай. Как вы сходили на ярмарку? Я слышал, там случилось что-то странное.
Хёнджин помолчал, собираясь с мыслями. Он не хотел говорить об этом – слишком устал, слишком много пережил за последние часы. Но Минхо был его другом и коллегой, и скрывать от него правду было бы неправильно.
- Странное, - сказал он наконец глухо. – Мы пошли на представление фокусника Чанбина. Он показывал сложные трюки, балансировал на моноколесе, жонглировал факелами. А потом… с ним что-то случилось.
Он сделал паузу, собирая в голове события в правильную последовательность.
- Он закатил глаза, сбросил шест и гири, подъехал к своему помощнику и схватил его за горло, стал душить. Я выбежал на сцену, читал молитвы, пытаясь изгнать нечто внутри него. И в конце концов он отпустил помощника и потерял сознание. Когда он пришел в себя, то уже ничего не помнил. Сказал, что такие приступы случаются с ним уже несколько недель, по вечерам. Я собираюсь сегодня снова пойти к нему, чтобы выяснить, что происходит. Нельзя позволить демону или духу, засевшему внутри, творить беспорядки в людном месте.
Минхо слушал его с приоткрытым ртом, и его глаза становились все больше по мере того, как Хёнджин рассказывал эту историю.
- И ты… ты реально изгонял демона на глазах у сотни зрителей? – спросил он с удивлением. – На представлении? В цирке?
- Я не планировал, - ответил Хёнджин устало. – Но у меня не было выбора. Возможно, если бы я не вмешался, он бы убил того парня.
- Я всегда знал, что ты особенный, - сказал он. – Но чтобы вот так…
Минхо, уже поднявшийся со скамьи, вдруг остановился и обернулся к Хёнджину. В его глазах мелькнула та особая, слегка лукавая искорка, которая появлялась, когда он собирался задать вопрос, на который уже знал ответ.
- Скажи, - спросил он небрежно, будто между делом, - а Феликс знает о том, что ты экзорцист?
Хёнджин поднял голову, удивленный таким вопросом. Он не понимал, к чему Минхо спрашивает об этом, но переспрашивать не стал.
- Да, - ответил он коротко. – Знает. Я рассказал ему вчера.
Минхо задумчиво кивнул, будто проверяя какую-то свою теорию.
- И он помогал тебе в ситуации в цирке?
- Он успокоил народ и помог людям выйти из цирка, - подтвердил Хёнджин. – Действовал быстро и грамотно. Без него все могло бы обернуться еще хуже.
Минхо улыбнулся. В его улыбке было что-то теплое и одновременно загадочное – будто он знал что-то, чего не знал Хёнджин.
- Давно ничего интересного не случалось, - сказал он мягко, положив руку на плечо Хёнджина. - А тут вдруг, с приходом Феликса, столько событий. Что-то тут не складывается.
Он отпустил плечо Хёнджина и, не добавив больше ни слова, направился к подсвечникам, взяв в руки тряпку и принимаясь за работу.
Хёнджин остался сидеть на скамейке один.
Он уставился на балки под потолком, где все еще висели летучие мыши, но мысли его были заняты совсем другими вещами. Слова Минхо застряли у него в голове, как заноза, которую теперь трудно было вытащить.
С приходом Феликса столько событий. Что-то тут не складывается.
И ведь действительно. Приход Феликса в храм, его странная внешность, его неземная красота и способность так хорошо успокаивать людей. Смерть Криса, которую Хёнджин еще не пережил до конца. Дух на ярмарке, который будто специально появился, когда они пришли. И теперь - летучие мыши, которые появились в ту же ночь, когда Феликс впервые остался у него дома.
Хёнджин сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как его тело сковывает напряжение.
Может быть, Феликс и правда какой-то проклятый дух? - подумал он. - Настолько развитый и сильный, что игнорирует святые вещи и может контролировать сознание сосуда, в котором сидит?
Он вспомнил, как Феликс зажег фонари в саду. Он не видел, как именно это произошло, но ему не потребовались ни спички, ни зажигалка, ни единого предмета, способного создать искру.
Но если он был демоном, то почему не причинял вреда никому? Почему он, наоборот, помогает? Почему был таким... заботливым и даже... нежным?
Хёнджин провел рукой по лицу, от этих мыслей у него начинала болеть голова.
Мне нужно навестить ученого библиотекаря, - решил он. - Я не ходил к нему уже давно. Может быть, он сможет дать ответы на мои вопросы.
Но прежде чем он успел додумать мысль до конца, двери храма распахнулись и внутрь вбежал Феликс.
Он запыхался, раскраснелся, на шее его блестела россыпь мелких капелек пота. В одной руке он держал корзинку, накрытую белой тканью, в другой - маленькое дамское зеркальце в серебряной оправе. Он был похож на мальчишку, который только что выполнил важное поручение и теперь ждет похвалы.
- Я вернулся! - объявил он, ставя корзинку на скамью рядом с Хёнджином. - Там есть лепешки с сыром, я взял самые свежие, и они еще горячие! И зеркальце!
Хёнджин посмотрел на корзинку, потом на Феликса, потом снова на корзинку. Она была большой, а лепешек в ней лежало так много, что одна из них почти вываливалась через край.
- Сколько ты потратил? - спросил Хёнджин с подозрением, приподнимая ткань, чтобы заглянуть внутрь.
Феликс замялся, но тут же собрался с мыслями:
- Мне повезло! Там была щедрая торговка, она пожалела меня и отдала половину бесплатно. И еще... - он загадочно улыбнулся, - она подарила мне еще одну вещь. В знак благодарности за то, что я убрался в ее лавке.
Он неловко потянулся к корзинке и приподнял несколько лепешек. Под ними, замотанная в тряпки, стояла большая бутыль красного вина.
Хёнджин уставился на нее, а брови на его лице поползли вверх.
- Ты будто не убрался в лавке, - начал Хёнджин с иронией. - А спас ее от огненного дракона.
- Почти, - улыбнулся Феликс, не собираясь вдаваться в подробности.
Хёнджин вздохнул, понимая, что говорить что-либо этому юноше бесполезно. Он взял одну лепешку, еще теплую и ароматную, и откусил. Сырная начинка, смешанная с зеленью, попала на язык, и епископ вдруг почувствовал, как пустота в его желудке напоминает о себе, и понял, что не ел ничего со вчерашнего дня.
Он откусил еще раз, потом еще, чувствуя, как силы понемногу возвращаются к нему.
Феликс смотрел на него с мягкой улыбкой, довольный тем, что его забота была принята.