Глава 8 - Вечный покой.
Анна вела себя тихо. Слишком тихо. Она стояла на коленях, не двигаясь, не дергаясь, не издавая ни звука. Хёнджин начал думать, что, возможно, все это действительно спектакль, что сейчас они просто поиграют в экзорцизм и на этом все закончится. Но потом она вдруг задрожала. Крупной дрожью, от которой заходили ходуном все ее плечи, голова, руки, даже спутанные волосы, казалось, зашевелились, как живые. Её тело выгнулось дугой, глаза закатились, показывая белки, и из ее горла вырвался звук – не крик, не стон, а низкое, гортанное мычание, похожее на рычание зверя.
Она начала дергаться, все ее тело билось в конвульсиях, веревки на запястьях натянулись до предела, кожа покраснела, покрываясь кровавыми следами. Помощники, которые держали ее, напряглись, вцепились в нее сильнее, но она была удивительно сильной для своего худого, истощенного тела.
– Читай! – крикнул Йозеф Хёнджину. – Не останавливайся!
Хёнджин, сам не свой от страха, продолжал читать, но голос его дрожал. Он смотрел на Анну – на то, как ее тело изгибается, как она пытается освободиться, как по ее лицу текут слезы, смешанные с холодным потом.
– Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris… – выкрикнул он, пытаясь перекрыть ее рычание.
А потом она вдруг закричала громко, пронзительно, как будто что-то внутри нее разрывалось на части. Ее крик был страшным, нечеловеческим, звериным, он заполнил всю комнату, отражаясь от каменных стен, множась, усиливаясь, проникая в самые глубины души.
Хёнджин хотел остановиться, хотел закрыть уши, убежать, забыть этот крик. Но Йозеф стоял рядом и смотрел на него, и в его взгляде читалось: «Не смей останавливаться, ты должен продолжать».
И Хёнджин продолжал. Он читал молитву, почти не слыша собственного голоса, почти не понимая слов. Все смешалось в один сплошной шум – ее крик, его голос, ругающиеся помощники, потрескивание свечей, тяжелое дыхание Йозефа где-то рядом.
Внезапно наступила тишина. Крик оборвался так же резко, как и начался. Анна затихла. Она больше не дергалась, не выдиралась, не мычала. Она просто стояла на коленях, опустив голову, и молчала.
Йозеф поднял руку, показывая Хёнджину жестом – помолчи.
Хёнджин остановился на середине слова. Он стоял, широко раскрыв глаза, глядя на девушку, и не мог поверить, что это кончилось.
Анна медленно подняла голову. Её глаза были красными, распухшими от слез, под ними расцвели огромные синяки, превращая лицо в страшную маску. Но в ее взгляде, устремленном на Хёнджина, было нечто новое – злоба. Чистая, холодная, безжалостная злоба, которая, казалось, могла убить одним только взглядом.
Йозеф шагнул вперед, встал между Хёнджином и Анной и спросил громко и отчетливо:
Анна перевела взгляд на Йозефа, на его лицо, на его спокойный, уверенный взгляд. И вдруг улыбнулась.
Если бы не ссадины, не спутанные волосы, не грязное покрывало, можно было подумать, что она кокетничает, что она заигрывает с ним. В ее улыбке было что-то странное, слегка игривое, но в то же время пугающее, неправильное, неестественное.
– Как тебя зовут? – повторил Йозеф, но его голос уже не был таким уверенным.
Анна не ответила. Она продолжала улыбаться, глядя на Йозефа, и её улыбка становилась все шире, все более жуткой, пока не стало казаться, что она вот-вот треснет от напряжения.
Хёнджину стало страшно, по-настоящему страшно – так, как ему не было страшно в монастыре, когда его били и кормили насильно. Это был другой страх – древний, животный, который просыпается в человеке, когда он сталкивается с чем-то, что не может объяснить.
Анна несколько секунд молча смотрела на Йозефа с той странной, жуткой улыбкой, которая не сходила с ее губ. А потом вдруг произнесла тихо, практически шепотом, но в тишине кельи каждое слово прозвучало отчетливо и страшно:
Хёнджин вздрогнул. Он постарался не показывать этого: сохранил лицо, выпрямил спину, сжал молитвенник в дрожащих руках. Но внутри все перевернулось. Он знал это имя, знал слишком хорошо. Иуда - тот, кто предал Христа за тридцать серебряников, тот, чье имя стало символом предательства, лжи, самого гнусного греха.
И сейчас это имя произнесла измученная, полуживая девушка, стоящая на коленях в грязном покрывале, с кровавыми следами от веревок на запястьях.
Ему было страшно, страшно до ужаса. Ему было всего семнадцать - он был ещё подростком, не имеющим опыта жизни, не знающим, чему можно верить, а чему нет. Он знал Библию наизусть, знал Евангелие, знал истории святых и мучеников. Но это было знание из книг, далёкое, абстрактное, безопасное. А здесь, в этой темной келье, при свете свечей, с запахом сырости и крови в воздухе, слова из книг вдруг стали реальными, осязаемыми.
Йозеф, не обращая внимания на реакцию Хёнджина, жестом показал ему продолжить молитву. В его взгляде не было ни удивления, ни страха - только удовлетворение, будто он получил подтверждение своим догадкам.
Хёнджин глубоко вздохнул и начал снова, повторяя ранее сказанные Йозефом слова:
- Exorcizamus the, omnis immundus spiritus...
Но стоило ему произнести первые слова, как Анна снова заметалась. Она начала выдираться из рук помощников, ее тело содрогалось, крик - низкий, гортанный, звериный - вырывался из ее горла, заполняя келью. Она извивалась, как змея, пыталась укусить, пыталась освободиться, и её сила была нечеловеческой.
Йозеф шагнул вперед. В руках у него было маленькое серебряное распятие - блестящее, с фигуркой Христа на кресте. Он поднес его к лицу Анны.
Девушка отшатнулась резко, с силой, будто распятие ударило ее в грудь невидимой волной. Она вжалась в пол, прижавшись спиной к ногам помощников, и замерла, тяжело дыша. Ее глаза были широко раскрыты, но они смотрели не на Йозефа - они смотрели на распятие, и в них был настоящий, животный ужас.
Она опустила голову, прижала подбородок к груди и часто задышала - быстро, поверхностно, словно загнанное животное. Крики прекратились, но дрожь в теле не утихала.
Вдруг она резко подалась вперёд, так быстро, что помощники не успели среагировать, и клацнула зубами в опасной близости от лица Йозефа. Слюна брызнула в стороны, несколько капель попало на его щеку. Он поморщился, но не отстранился. Только вытер лицо тыльной стороной ладони с выражением брезгливости, граничащей со скукой.
- Хорошо, - сказал он спокойно. - Очень хорошо.
Он отошёл к столу, взял небольшую керамическую пиалу с выцветшим узором по краям, полную святой воды. Хёнджин видел, как она переливается в свете свечей.
Йозеф снова жестом заставил Хёнджина замолчать. Тот послушно умолк, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Йозеф подошёл к Анне, поднес пиалу к ее лицу.
- Иуда, - спросил он тихо, почти ласково. - Знаешь ли ты, что это такое?
Анна подняла голову. Ее глаза, воспалённые, красные, смотрели на воду с детским любопытством. Она что-то неразборчиво прошипела, но воды не испугалась, не отшатнулась, не закричала. Просто смотрела, и ее взгляд был внимательным, изучающим.
Йозеф окунул пальцы в воду. Вытащил их и быстро перекрестил Анну, коснувшись ее лба, груди, плечей.
И только тогда она снова закричала. Крик был пронзительным, невыносимым, таким, что закладывало уши. Она корчилась на полу, выгибалась дугой, пыталась стряхнуть с себя прикосновение святой воды, будто это были капли раскаленной лавы. Её лицо исказилось не от боли, а скорее от чистого, первобытного ужаса, который невозможно было сыграть.
Хёнджин смотрел на это, и внутри него боролись страх и сомнение. Вода не обжигала её кожу – он видел это своими глазами. Не было ни дыма, н шипения, ни ожогов. Но она кричала так, будто ее тело горело изнутри, будто сама святость воды проникала под кожу и выжигала что-то там, в самой глубине души.
Анна вдруг начала выдираться с новой силой – подпрыгивала на коленях, билась стопами об каменный пол, будто пыталась оттолкнуться от него, отбросить свое тело подальше от святой воды, от распятия, от самого присутствия Йозефа. Её движения были судорожными, нечеловеческими, она извивалась, как змея, и от ее тела, казалось, исходила волна холода, заставлявшая свечи дрожать.
Помощники едва удерживали её. Веревки на запястьях впивались в кожу так глубоко, что выступила кровь, но она словно не чувствовала боли – только ярость и желание вырваться. Затем все резко кончилось. Так же резко, как началось.
Конвульсии прекратились. Анна замерла на полу в неестественной, жуткой позе – руки вывернуты под невозможным углом, тело напряжено до предела, как у человека, которого пронзила молния, голова запрокинута назад так далеко, что казалось, она вот-вот сломает себе шею.
Тишина наступила мгновенно, и эта тишина была пострашнее любых криков.
Хёнджин смотрел на девушку, не в силах отвести взгляд. Её глаза были широко раскрыты: огромные, черные, почти без белков, зрачки расширились до предела, поглощая всю радужку. Они смотрели прямо на него. Не на Йозефа, не на помощников, не на распятие, которое все еще держал в руках Йозеф, а именно на Хёнджина.
Этот застывший, черный, нечеловеческий взгляд сковал Хёнджина страхом. Он почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, как холодный пот выступает на спине, как бешено, панически бьется сердце.
Он больше не сомневался в одержимости девушки.
Не может такого происходить с человеком не по-настоящему. Не может человеческое тело так застывать, так выворачиваться, смотреть пустым, безжизненным, всевидящим пристальным взглядом, в котором нет ни боли, ни страха, ни надежды.
Йозеф, не обращая внимания на состояние Хёнджина, резко скомандовал:
Помощники шагнули вперед, но Йозеф сделал жест, указывая на Хёнджина.
Хёнджин не мог двигаться. Тело его не слушалось, пальцы дрожали, колени подкашивались. Он хотел сказать «нет», хотел отступить, убежать, закрыть глаза и проснуться. Но он понимал: если он откажется, если покажет слабость, все будет кончено. Его накажут, или хуже – заточат здесь навсегда. И тогда он никогда не увидит Криса.
Поэтому Хёнджин заставил себя шагнуть вперед.
Пальцы его дрожали, когда он коснулся девушки за талию. Тело ее было твердым, как камень, и холодным, неестественно холодным, будто под кожей не было крови. Он помог поднять ее, чувствуя, как ее спина, напряженная и застывшая, давит на его руки.
Она будто превратилась в старую куклу. Все тело ее окостенело, затвердело, и только огромные черные глаза продолжали смотреть на Хёнджина – неотрывно, изредка медленно, тяжело моргая, будто каждое моргание давалось ей с нечеловеческим усилием.
А потом она повернула голову. Медленно, с неестественным, почти механическим движением. Её шея, казалось, хрустнула, когда она повернула голову прямо к Хёнджину, и из ее горла вырвалось шипение низкое, гортанное, будто змеиное.
Хёнджин отшатнулся. Он не смог сдержать испуг и отпрянул назад так резко, что затылок с глухим ударом врезался в каменную стену. Мир перед глазами поплыл, в голове зашумело, и он на секунду потерял ориентацию в пространстве, сползая по стене на пол.
Этого мгновения оказалось достаточно. Анна, воспользовавшись его секундным замешательством, резко вырвалась из рук помощников. С нечеловеческой силой она толкнула их в стороны, разорвав веревки на запястьях, размахнулась и, прежде чем Йозеф успел среагировать, провела ногтями по его лицу, оставляя кровавые глубокие полосы.
Йозеф вскрикнул, отшатнулся, прижимая руку к лицу. Анна же, не обращая на него внимания, на четвереньках устремилась к Хёнджину.
Она двигалась быстро, неестественно, на всех четырех конечностях, как зверь. Её запястья все еще были связаны, но это не мешало ей, она двигалась, как паук, как что-то, что никогда не было человеком. Её рот был раскрыт, слюна брызгала в стороны, из ее горла вырывались странные, пугающие звуки – то ли рычание, то ли смех, то ли плач, превратившийся в нечто среднее.
Хёнджин сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и не мог пошевелиться. Голова кружилась от удара, перед глазами все плыло, а эта тварь приближалась быстро, неумолимо, и в ее черных глазах не было ничего человеческого.
Она была уже в двух шагах. В одном шаге.
Она подползла ближе, и Хёнджин чувствовал ее дыхание – горячее, зловонное, как из могилы. Слышал ее хрип, ее шипение, ее смех, от которого кровь стыла в жилах.
Вся его жизнь пронеслась перед глазами. Он увидел монастырь, отца, Криса, увидел, как погибнет здесь и сейчас, увидел, как никто никогда не узнает, что он просто хотел вернуться к тому, кого он всей душой любил.
И тогда что-то щелкнуло в его голове. Он не думал, не планировал, просто действовал, вспомнил все, чему его учили в монастыре, чему он учился сам, читая книги по ночам.
Он поднял руку, нащупал под тканью сутаны небольшой серебряный крестик, который еще при крещении выбрала ему мать, который он носил на шее все время, всю жизнь. Хёнджин сжал его в ладони так сильно, что края впились в кожу.
Перекрестился свободной рукой и начал читать.
– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti... – голос его дрожал, но он не собирался останавливаться. – Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii…
Он не смотрел на девушку, он не знал, помогает ли это, работает ли это, имеет ли это смысл. Он просто читал громко, четко, вкладывая в каждое слово все, что у него осталось – страх, отчаяние, веру или то, что осталось от нее.
– Vade, satana, inventor et magister omnis fallaciae, hostis humanae salutis… – голос его становился тверже с каждой секундой, он чувствовал крестик в руке – горячий, будто способный расплавить его руку.
Тишина, наступившая вокруг, казалась еще более жуткой.
Анна замерла, она была уже почти у самых ног Хёнджина – на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии одного рывка. Её спутанные волосы свисали, касались его колен, ее дыхание чувствовалось на лице, но она не могла приблизиться. Будто между ними возникла невидимая, прозрачная стена, которую она не могла преодолеть, сколько бы ни пыталась.
Хёнджин продолжал читать, не открывая глаз. Он будто почувствовал, как молитвы заполняют пространство вокруг, создавая нечто, что нельзя было объяснить ни логикой, ни наукой.
Девушка зашипела снова, более зло и отчаянно, потом заскулила, как побитая собака. А затем вдруг послышались тяжелые, быстрые, уверенные шаги и крики, возня, звук защелкнувшихся металлических наручников.
– Взять ее! – скомандовал Йозеф. – Быстрее! Наденьте мешок!
Хёнджин услышал, как зашуршала грубая ткань, как девушка забилась, закричала, но ее крик в мгновение стал глухим и приглушенным – ей на голову натянули мешок, чтобы успокоить, как дикого зверя.
Возня стихла, было слышно только тяжелое дыхание помощников.
– Все, – сказал кто-то из них. – Готово.
Хёнджин медленно, очень медленно открыл глаза.
Перед ним был пустой пол, остались только следы борьбы – царапины на камне, несколько капель крови, обрывок веревки. Девушку уже уводили – он услышал, как заскрипела дверь в дальнем конце кельи, как защелкнулись замки и засовы.
Вокруг было тихо, свечи догорали, отбрасывая длинные тени на каменные стены.
Йозеф стоял рядом. Его лицо было расцарапано до крови – глубокие борозды, оставленные ногтями девушки, наливались алым. Он вытирал их платком, но кровь все равно сочилась, капая на его дорогой костюм. Он протянул Хёнджину руку.
Хёнджин взялся за нее – рука Йозефа была теплой, сухой, крепкой. Он помог ему подняться, и Хёнджин почувствовал, как сильно дрожат его собственные колени. Он стоял, опираясь на стену, и пытался прийти в себя.
– Выходим, – сказал Йозеф, кивая в сторону двери.
Они вышли в коридор. Помощники уже ушли – слышно было, как их шаги затихают в конце коридора, как хлопает наружная дверь. Йозеф закрыл келью, запер ее на несколько замков и засовов, которые гулко лязгнули в тишине монастырского коридора.
Вдвоем они шли по темному коридору молча. Хёнджин чувствовал себя опустошенным – внутри него была холодная пустота, как колодец без дна. Он смотрел на стены, на каменные плиты под ногами, на свои дрожащие руки, но не видел ничего. Все, о чем он мог думать – это то, что он только что видел. Тот взгляд, эта тьма в глазах, сила, которая была в этой хрупкой, измученной девушке.
Он вдруг встряхнул головой, будто пытаясь сбросить наваждение. И тихо, почти шепотом, спросил:
Штангль остановился. Он стоял на дорожке между кельями, освещенный единственным факелом на стене, и смотрел на Хёнджина. Кровь на его лице уже начала подсыхать, но от этого он казался еще более пугающим – как воин, вернувшийся с поля битвы, еще не успевший смыть следы боя.
Он положил руку на плечо Хёнджина.
– Дорогой, – сказал Йозеф, и голос его был мягким, отеческим, – что ты знаешь о демонах?
Хёнджин замялся. Он чувствовал себя неловко, глупо, стоя здесь, в этом страшном месте, и пытаясь вспомнить то, что знал из книг.
– Ну... – начал он неуверенно. – Я читал Евангелие. Там рассказывается, как Иисус изгонял демонов. Как они вселялись в свиней, а потом... Потом в людей. Я помню историю о бесноватом в стране Гадаринской. И как Иисус повелел демонам выйти, и они вошли в стадо свиней, и те бросились с обрыва в море.
– Это все, что я знаю. Только то, что в Библии.
Штангль смотрел на него с уважением – не насмешливым, не снисходительным, а восхищенным.
– Тогда ты точно справишься, – сказал он.
Хёнджин не понял. Он открыл рот, чтобы спросить, что это значит, что за слова, что за скрытый смысл в них, но Йозеф уже развернулся и пошел дальше быстрым шагом, как человек, у которого много дел и мало времени.
– Отец Йозеф! – крикнул Хёнджин вслед. – Что это значит?
Но Йозеф не обернулся. Только махнул рукой, будто говоря: «Потом. Все потом. Не сейчас».
Хёнджин остался стоять в коридоре один. Он смотрел вслед уходящей фигуре, и в голове его крутилась эта фраза:
Справишься с чем? С демонами? С изгнанием? С той жизнью, в которую он попал, сам не понимая как?
Или с чем-то другим, таким, о чем он даже не догадывался?
Он медленно побрел к своей келье, чувствуя, как усталость от пережитого наваливается на плечи. Он не знал, что будет завтра и что ему делать со всем, что он увидел сегодня.
Но одно он знал наверняка: он никогда не будет прежним.
Процессия двигалась медленно. Гроб из темного дерева несли четверо мужчин – Чонин, два соседа и старый друг Криса, которого Хёнджин не узнал. Они шли по узкой кладбищенской дорожке, петляющей между старыми надгробиями, поросшими мхом и диким виноградом. Трава шуршала под ногами, поднявшийся ветер шевелил кроны деревьев, и солнце, пробиваясь сквозь облака, бросало длинные тени на мокрую от утренней росы землю.
Хёнджин шел за гробом. В черной сутане, с молитвенником в руках, с серебряным крестом на груди он выглядел так, как должен выглядеть священник на похоронах: спокойный, собранный, отстраненный. Только нервно сжимающие молитвенник пальцы выдавали его истинное состояние.
Они остановились у свежевырытой ямы – темной, глубокой, пахнущей влажной землей и корнями. Гроб опустили на специальные веревки, и Хёнджин начал читать.
Хёнджин стоял у изголовья гроба, и голос его звучал ровно, привычно – слова заупокойной литургии лились как вода, не требующая усилий. Он читал их тысячи раз за других, для других, над другими, и каждое слово въелось в его память до автоматизма, до состояния, когда язык произносит фразы, а душа остается где-то далеко, в безопасной пустоте.
Слова были правильными, официальными. Те, что тысячу разу произносили над тысячей гробов, над тысячей ушедших душ. Они не требовали ни боли, ни участия, ни настоящей скорби – только голос, только ритуал, только правильный порядок.
– Requiem aeternam dona ei, Domine, et lux perpetua luceat ei… – читал он, и латынь текла медленно, торжественно, как сама вечность. – Вечный покой даруй ему, Господи, и да воссияет ему свет вечный.
Надгробная тишина казалась густой, почти осязаемой. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Слова Хёнджина падали в эту тишину, как камни в глубокое озеро.
– Te decet hymnus, Deus, in Sion, et tibi reddetur votum in Jerusalem… – продолжал он. – Тебе подобает хвала, Боже, на Сионе, и Тебе воздадут обеты в Иерусалиме.
Он смотрел на гроб: на темное дерево, на бронзовые ручки, на венки из белых лилий и роз, которые кто-то положил сверху. Но он не видел их. Он видел только прошлое, только то, что осталось за спиной, то, что не вернуть, то, что теперь можно только отпустить.
Ветер дернул край его сутаны. Хёнджин не пошевелился.
Он читал дальше – отрывки из псалмов, древние молитвы, слова упования на Божью милость. Каждая фраза была выверена веками, каждая интонация отработана до совершенства. Он знал, где нужно сделать паузу, где повысить голос, где опустить его до шепота.
– Libera me, Domine, de morte aeterna, in die illa tremenda… – Освободи меня Господи, от смерти вечной, в день тот страшный, когда сотрясутся небо и земля, когда Ты придешь судить мир огнем.
Слова были красивыми и трагичными для этого момента.
Он знал эти молитвы наизусть. Знал каждое слово, каждый поворот, каждое дыхание, которое должно отделять одну фразу от другой. Он учил их годами, повторял их до тех пор, пока они не перестали иметь смысл, пока не превратились в простой набор звуков, которые нужно произнести правильно, чтобы никто не заметил, что за ними ничего нет.
Святой водой он окропил гроб позже, когда заупокойные молитвы были закончены. Серебряное, тяжелое кропило с резной ручкой мелькало в его руке, разбрызгивая капли на темное дерево, на увядшие лилии, на руки стоявших рядом людей.
– Asperges me, Domine, hyssopo, et mundabor… – Окропишь меня иссопом, Господи, и очищусь, омоешь меня, и стану белее снега.
Вода блеснула на солнце, повисла на лепестках цветов, скатилась по гладкой поверхности гроба и исчезла, впитавшись в древесину.
Хёнджин опустил кропило и отступил на шаг, голос его замолк.
Кладбище погрузилось в ту особую, торжественную тишину, которая бывает только на похоронах, когда последние слова уже сказаны, а тело еще не предано земле. Тишина длилась долго – несколько бесконечных секунд, за которые Хёнджин успел почувствовать, как ветер касается его лица.
Он не смотрел на гроб, он смотрел вдаль, за кладбищенскую ограду, туда, где среди голых ветвей деревьев маячил силуэт старой церкви, мимо которой так часто они бегали счастливые, сами не понимая своего счастья.
И вдруг слова, которые он только что произносил, вдруг обрели вес.
«Вечный покой даруй ему, Господи...»
«Освободи меня, Господи, от смерти вечной...»
«Да воссияет ему свет вечный...»
Хёнджин перевел взгляд на гроб.
Пусть хоть там, – подумал он, – у тебя будет свет, который я не смог тебе дать при жизни.
Чонин подошел попрощаться первым. Он опустился на колени перед гробом, положил ладонь на деревянную крышку, наклонил голову и прошептал что-то – слишком тихо, чтобы кто-то мог услышать. Его плечи не дрожали, но Хёнджин видел, как дрожат его пальцы.
За ним подошли соседи. Пожилая женщина с красным от слез лицом – тетя Криса, которую Хёнджин помнил еще с детства. Она перекрестилась и поцеловала край гроба, шепча молитву. Мужчина с тростью – старый учитель из их школы, который когда-то ставил им двойки за прогулы, но сейчас смотрел на гроб так, будто потерял собственного сына. Несколько знакомых, чьих лиц Хёнджин не узнавал, но которых Крис, видимо, любил и ценил.
Они подходили, прощались, отходили.
Хёнджин стоял в стороне и смотрел. Он чувствовал себя чужим на этих похоронах – будто пришел не прощаться, а играть роль, которая была ему не по размеру. Эти люди знали Криса живым. Смеялись с ним, спорили, пили кофе по утрам. А Хёнджин помнил его только в воспоминаниях, это единственное, что у него осталось.
Когда последний прощающийся отошел, Хёнджин шагнул вперед. Он стоял у гроба, смотрел на спокойное лицо Криса. Светлые волосы аккуратно причесаны, губы сжаты в тонкую линию, глаза закрыты.
Хёнджин наклонился, поднял белый край ткани, лежавший на груди Криса, и медленно, осторожно накрыл им лицо. Сначала губы, потом глаза, потом лоб. Ткань легла ровно, скрывая от этого мира то, что теперь ему больше не принадлежит.
Он вытащил живые цветы из гроба один за другим, так аккуратно, словно боялся разбудить. Белые лилии, белые розы, несколько веток астры, которые кто-то положил у изголовья. Он собрал их в букет, перевязал лентой, которую Чонин молча протянул ему, и положил рядом на край могилы.
– Закрывайте, – сказал он тихо.
Чонин и помощники подошли к гробу. Крышка опустилась с глухим, тяжелым стуком. Дерево коснулось дерева, и Крис исчез. Остался только темный полированный ящик.
Гроб начали опускать. Веревки скрипели, натягиваясь, и гроб медленно погружался в яму. Хёнджин стоял, глядя вниз, и чувствовал, как каждая секунда этого спуска отдается в груди глухой, тяжелой болью. Он не плакал, уже не мог, слезы застряли где-то глубоко, в том месте, куда он давно запер все свои чувства.
Когда гроб коснулся дна, Хёнджин наклонился, зачерпнул ладонью горсть сырой, холодной земли и разжал пальцы. Земля посыпалась вниз, глухо стуча по деревянной крышке.
Чонин повторил за ним. Помощники, соседи, каждый бросил по горсти, и земля укрыла гроб слой за слоем, пока он не исчез из виду.
Люди начали расходиться. Поначалу медленно, нехотя, с последними словами утешения друг другу. Потом быстрее – кто-то спешил домой, кому-то нужно было кормить детей или возвращаться на работу. Кладбище пустело, оставляя только шум ветра в кронах деревьев и редкое карканье ворон.
Остались только Хёнджин и Чонин. Они стояли у свежей могилы, глядя на рыхлую землю, которой только что засыпали Криса. Над ней уже ставили деревянный крест – пока временный, до того, как каменщик сделает постоянный.
Чонин достал из кармана пачку сигарет, молчал протянул ее Хёнджину. Тот взял одну – пальцы его дрожали, когда он вытягивал ее из пачки. Вставил между губ, ждал, пока Чонин прикурит.
– Спасибо, – поблагодарил он, затягиваясь.
Дым был горьким и сухим, но, в отличие от всего пережитого, эта боль была выбрана им добровольно.
Вокруг была тишина. Кладбище погрузилось в дремоту. Хёнджин и Чонин стояли плечом к плечу, почти касаясь друг друга локтями, и курили молча.
Слез больше не осталось, чувств, казалось, тоже. Только дым, поднимающийся от сигареты в небо.
Чонин сделал глубокую затяжку, выпустил дым и начал говорить. Спокойно, ровно, будто пересказывал чужую историю, а не свою собственную жизнь.
– Он часто путался в мыслях, – сказал Чонин. – В последние годы особенно. Я помню, как он сидел в саду часами, смотрел на дорогу, будто ждал кого-то. Я спрашивал: «Крис, ты кого-то ждешь?» Он молчал. Потом говорил: «Может быть». И снова смотрел вдаль.
Хёнджин слушал, не перебивая. Дым сигареты медленно поднимался вверх, растворяясь в воздухе.
– У него дрожали руки, – продолжал Чонин. – Сильно. Иногда он не мог даже ложку удержать, чтобы суп поесть. Ему стало трудно ходить, он быстро уставал. Большую часть времени он просто сидел в кресле у окна или в саду.
– Он почти перестал улыбаться. Я не помню, когда он смеялся в последний раз – может быть, за год до того, как... – он запнулся. – И говорил мало, односложно. Иногда путал имена, называл меня Хёнджином. Не в бреду, не в горячке, просто в обычные дни. Я привык и уже не поправлял. Но иногда, когда он был особенно ясным, он смотрел на меня и говорил: «Я люблю тебя, Чонин». Он хорошо различал, кто есть кто, когда говорил о любви. Он всегда отдавал себе отчет в чувствах. Но только не в воспоминаниях.
Чонин повернул голову к Хёнджину. Хёнджин стоял, не двигаясь. На его лице, слегка побледневшем за последние дни, дрожали две слезинки. Они медленно скатывались по щекам, задерживаясь на губах, и скатывались по подбородку, падая на сутану.
Его пальцы, сжимавшие сигарету, дрожали так сильно, что пепел слетал и падал на траву. Чонин смотрел на него долго, тяжелым взглядом, будто собираясь с силами. Он знал: либо сейчас, либо никогда. Если он не спросит, то будет жалеть до конца своих дней.
– Что случилось тогда, в монастыре? – спросил он тихо. – Что заставило тебя сделать из Криса безжизненный кусок камня, больше не похожий на Кристофера Чана?
Хёнджин не ответил. Он смотрел на свежую могилу и чувствовал, как внутри поднимается огромное, тяжелое чувство, которое он прятал и заглушал много лет. Он не знал, сможет ли выговорить это вслух.
Но Чонин ждал. Он слишком долго ждал этого момента, чтобы теперь отступать.