Глава 9 - Ярмарка.
С похорон Кристофера прошла неделя.
Неделя, за которую Хёнджин почти не спал, почти не ел и почти не разговаривал. Он служил службы, исповедовал прихожан, выполнял свои обязанности с той механической точностью, которая уже стала его второй натурой. Но внутри него зияла пустота – та самая, которую не могли заполнить ни молитвы, ни работа, ни даже Феликс, который с каждым днем становился все более заметным в его жизни.
Утро началось как обычно. Ранняя месса, прихожане, тихий полумрак храма, где солнечные лучи пробивались сквозь витражи, окрашивая каменные плиты в цвета радуги. Хёнджин служил вместе с Минхо, а Феликс, как всегда, помогал – продавал сосуды, раздавал просфоры, следил за свечами.
Но сегодня что-то было не так. Феликс был слишком воодушевлен, слишком активен. Слишком... Вездесущ.
Он крутился вокруг Хёнджина, как мотылек вокруг пламени, выполняя свои обязанности с таким энтузиазмом, что это начинало раздражать. Казалось, он специально оказывался рядом в самые неподходящие моменты – то проходил мимо, задевая плечом плечо Хёнджина, когда тот складывал ризы. То наклонялся за одной и той же книгой одновременно с ним, и их пальцы соприкасались, когда они тянулись к ней.
То поправлял свечи на подсвечнике прямо за спиной Хенджина, так близко, что его дыхание будто касалось затылка епископа.
Хёнджин сжимал челюсть, стараясь не обращать на это внимание. Он уже несколько раз ловил себя на том, что его взгляд сам собой следует за Феликсом, отслеживая каждое движение. Это было раздражающе и сбивало с толку.
После службы, когда прихожане разошлись, а Минхо ушел в ризницу разбирать облачения, Хёнджин и Феликс остались вдвоем убирать храм. Минхо предупредил, что вернётся через час - нужно было съездить в соседний приход за просфорами.
Феликс взял метлу и принялся подметать пол. Он делал это легко, грациозно, будто не убирался, а танцевал. Его движения были плавными, будто музыкальными - он кружился между скамьями, взмахивал метлой, как дирижерской палочкой, и тихо, совсем чуть слышно, напевал что-то веселое. Хёнджин остановился. Он стоял у алтаря, сложив руки на груди, и смотрел на Феликса. Тот не замечал его взгляда - или делал вид, что не замечает. Он продолжал убираться, счастливый, светящийся изнутри, тихо напевая мелодию, которую Хёнджин не мог узнать.
Птица, залетевшая в храм, села на подоконник и склонила голову набок, прислушиваясь к пению. Солнечный луч упал на лицо Феликса, делая его ещё более нереальным.
Хёнджин хотел рассердиться. Хотел обернуть юношу, сказать, чтобы тот прекратил свой спектакль, чтобы не мешал уборке, не отвлекал его от мыслей. Слова уже вертелись на языке: "Феликс, прекрати это", или "Ты мешаешь мне сосредоточиться", или даже "Ты можешь вести себя тише и спокойнее?"
Но он не сказал ничего из этого. Он просто стоял и смотрел. И вдруг заметил, как напряжение, сковывающее его плечи последнюю неделю, начинает понемногу отпускать. Как дыхание становится глубже, как в том месте, где копилась усталость, появляется необъяснимая лёгкость.
Он смотрел на Феликса, на его сияющее лицо, на его светлые волосы, на его руки, которые так легко управлялись с метлой, - и чувствовал, как душа его успокаивается. Он словно искупался в прохладной реке в самый жаркий день, будто кто-то снял с его плеч тяжёлый груз, который он носил годами. Он не хотел анализировать это чувство, не хотел объяснять, но просто позволил себе остаться в нем на пару минут.
Хёнджин отвёл взгляд, взял с алтаря книгу и направился к скамье в боковом приделе. Уселся, раскрыл книгу на случайной странице и уставился в текст, делая вид, что читает. На самом деле он собирался наблюдать, следить за Феликсом, пока тот убирается. Раз уж он не даёт ему спокойно работать, пусть работает за двоих.
Феликс, казалось, не заметил этой маленькой хитрости. Он продолжил убираться, двигаясь по храму с той же грацией, что и раньше. Метла, швабра, тряпка – все в его руках становилось продолжением его тела. Он вытирал пыль с подсвечников, протирал скамьи, поправлял цветы у статуи Богородицы.
И в каждом его движении было что-то невероятно красивое. Что-то такое, от чего у Хёнджина перехватило дыхание.
Феликс вдруг остановился, будто почувствовал взгляд. Он стоял у подсвечника в центре храма, держа в руках тряпку, и смотрел прямой на Хёнджина. Его щеки слегка покраснели – то ли от усердной работы, то ли от того, что он наконец заметил, как пристально за ним наблюдают.
– Отец? – спросил он осторожно, чуть наклонив голову набок. – Что-то случилось? Я что-то сделал не так? Вы так смотрите на меня, будто... – он запнулся, подбирая слова, – будто я провинился в чем-то.
Хёнджин не знал, что ответить. Он не мог сказать правду: «Я смотрю на тебя, потому что твой вид успокаивает меня, потому что ты напоминаешь мне о чем-то светлом, чего я почти лишился».
Вместо этого он вдруг спросил:
Феликс удивился вопросу. Заморгал, будто проверяя, правильно ли расслышал вопрос.
Феликс подумал секунду – и его лицо озарилось той самой улыбкой, которая могла растопить даже самое холодное сердце.
– О ярмарке, – сказал он честно. – Сегодня перед цирком. Я проходил мимо вчера, там уже ставят шатры. Будет музыка, танцы, фокусники, сладкая вата... – он мечтательно закатил глаза. – Я очень хочу пойти. Мне очень интересно, что там такое. Там, наверное, очень весело.
Хенджин удивленно поднял брови.
– И это все, о чем ты думаешь? – спросил он. – Прямо сейчас, в храме, после утренней службы?
– А что, нельзя? – Феликс смутился, но не отвел взгляд. – Вы спросили, я ответил.
Хёнджин смотрел на него и чувствовал, как внутри смешиваются удивление и нечто теплое, нежное. Он удивился тому, как просто и честно говорит этот юноша. С какой искренностью он признается в таких, казалось бы, пустяковых желаниях. И одновременно он удивился тому, что в церкви он думает совсем не о церкви, не о молитвах, не о спасении души, не о своей будущей карьере священнослужителя, а о ярмарке, о веселье, о фокусниках и цирке.
Какое из этих удивлений высказать первым, Хёнджин еще не решил. Но Феликс опередил его. Он вдруг опустился на колени прямо перед Хёнджином на каменный пол, не задумываясь о том, как это может выглядеть со стороны. Сложил руки в молитвенном жесте, поднял на епископа свои ясные, сияющие голубые глаза и тихо, почти умоляюще сказал:
– Отец, я очень хочу туда сходить. Пожалуйста, позвольте мне пойти туда сегодня вечером. Здесь не будет службы, я все уберу до обеда. Там будет весело, музыка, танцы, фокусники, вкусная еда… Мне просто очень хочется увидеть это.
Он смотрел на Хёнджина с такой надеждой, что отказать ему было невозможно. Хёнджин посмотрел на него в ответ сверху вниз. На коленопреклоненного юношу, который просил у него разрешения пойти на ярмарку так, будто просил разрешения на крестовый поход. Внутри снова зашевелилось это странное теплое чувство
– Ярмарка, говоришь? – переспросил он, стараясь говорить ровным тоном.
– Да, – Феликс энергично закивал. – Я слышал, там будет жонглер с огнем, и клоуны, и очень вкусные каштаны в карамели. Я никогда не пробовал каштаны в карамели.
Хёнджин опешил. Он открыл рот, чтобы что-то сказать – возможно, напомнить Феликсу о правилах, о скромности, о том, что священникам не пристало потакать мирским развлечениям, но слова потерялись где-то на пути формирования всего этого в одно предложение. Он закрыл рот, потом открыл снова, но так и не произнес ни звука. Он впервые в жизни столкнулся с этим.
Феликс стоял перед ним на коленях, сложив руки в молитве, и смотрел на него снизу вверх с такой искренней надеждой, что у Хёнджина внутри что-то стиснуло.
Священникам не пристало посещать увеселительные мероприятия, это было негласное правило – для них существовал строгий кодекс поведения, и ярмарки, цирки, театры и прочие зрелища считались мирскими, а значит, недостойными служителей Бога. Хёнджин знал это, он сам учил этому других.
Но парень так старался в церкви, так много помогал – без жалоб, без просьб, без ожидания награды. Он приходил раньше всех, уходил позже всех, выполнял любую работу без единого слова недовольства. И разве грех позволить ему отдохнуть одним вечерком? Разве Бог осудит его за то, что он дал человеку возможность порадоваться жизни?
Хёнджин медленно отложил книгу в сторону. Наклонился чуть ближе к Феликсу, чувствуя, что сердце в груди бьется быстрее обычного.
Он протянул руку и легко, невесомо коснулся пальцами подбородка Феликса, приподнимая его лицо так, чтобы их взгляды встретились.
Глаза Феликса, ясные, голубые, чистые, как горное озеро в полдень, вперились в него с такой искренностью, что у Хёнджина перехватило дыхание. В них не было ни тени хитрости, ни скрытых намерений, ни даже затаенной надежды, только свет, только простота.
– Иди, – сказал Хёнджин. Голос его звучал тихо, но уверенно. – Я разрешаю.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями.
– Но помни все заповеди, Феликс. Не греши, не совершай ничего плохого. Помолись перед уходом и, когда вернешься домой, тоже помолись. Не забывай, что ты теперь часть Церкви. Твое поведение отражается на всех нас.
Феликс молча смотрел на него, не отрываясь. Каждое слово Хёнджина, казалось, оседало в нем, как капли воды в сухой земле. Он слушал внимательно, серьезно, без привычной легкой улыбки, - и в этом молчании было что-то благоговейное.
Когда Хёнджин закончил говорить, Феликс не шелохнулся. Секунду он просто смотрел на епископа, будто что-то обдумывая. Потом вдруг сказал:
– Отец, могу я попросить вас еще кое о чем?
Хёнджин отпустил подбородок Феликса, выпрямился и откинулся на спинку скамьи. Он кивнул, жестом разрешая говорить.
Феликс замялся на мгновение, что было несвойственно его обычно открытой, прямой натуре. В его глазах мелькнула тень неуверенности, которая тут же исчезла, сменившись решимостью.
– Отец, – сказал он почти шепотом, – вы не могли бы пойти со мной?
Брови Хёнджина взлетели вверх.
Он не ожидал этого, совсем. Он был готов к просьбе о деньгах на сладкое, о разрешении остаться подольше, даже о том, чтобы взять с собой кого-то из знакомых. Но чтобы его самого - епископа, священнослужителя с высоким саном - пригласили на ярмарку, как обычного гуляку...
Настолько бесцеремонного и, если честно, даже наглого предложения он не ожидал. Но в груди, где-то глубоко, кольнуло что-то странное. Это было не раздражение, а неожиданно приятное чувство, что его куда-то позвали.
– Феликс, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал строго и категорично, – ты не понимаешь. Я – епископ. Мне, как священнослужителю с высоким саном, нельзя посещать театральные и цирковые представления. Нельзя участвовать в зрелищах, связанных с плясками или дрессировкой животных. Нельзя...
Он не успел перейти к следующему пункту. Феликс перебил его с уверенностью:
– Отец, я приглашаю вас прийти туда не как праздного зрителя, – сказал он, глядя прямо в глаза Хёнджину. – А с целью приобрести продукты для вас самого и вашей семьи.
Последние слова упали в глубину его души, как камни в бездонный пустой колодец.
На этих словах у Хёнджина в сердце неприятно кольнуло. Семья. У него не было семьи, остались только Чонин и мать – но с ними он не общался. Были братья по вере, но это было не то. Вся его семья теперь помещалась в этих стенах, в этом храме, в этих ризах, которые он носил.
Феликс, казалось, не заметил его заминки. Он продолжал смотреть на Хёнджина с той же доверчивой, искренней улыбкой.
– Если вы идете на ярмарку за продуктами, это будет воспринято иначе, чем участие в увеселительном мероприятии, – объяснил он так, будто говорил о чем-то само собой разумеющемся. – Вы не зритель, вы покупатель, просто идете по своим делам. Никто не осудит епископа за то, что он купил хлеба или яблок.
Хёнджин открыл рот, но не нашел, что возразить. В словах Феликса была странная, детская логика, и в ней было что-то, что заставило его задуматься.
Он посмотрел на юношу – на его светлые волосы, на его ясные глаза, на его руки, все еще сложенные в молитвенном жесте. И понял, что отказать ему не сможет. Что душа его просит этой ярмарки не меньше, чем душа Феликса. Он не знал, хорошо это или плохо. Не знал, что скажет Минхо или прихожане, если увидят его на площади среди толпы. Не знал, как это сочетается с его саном и его клятвами.
Но одно он знал точно: он хочет пойти.
– Если даже с такой хорошей и доброй целью я появлюсь там, – Хёнджин покачал головой, стараясь сохранить остатки священнической строгости, – ко мне сразу будет приковано много внимания и осуждающих взглядов. Люди увидят епископа на ярмарке и подумают, что я предал свой сан, что я такой же, как они, что я забыл о своих обетах.
Феликс, однако, был готов парировать и этот аргумент. Он подался вперед, глядя на Хёнджина все с той же искренней настойчивостью.
– Мы купим вам светскую одежду, если у вас нет, – сказал он просто, будто это самое очевидное решение. – Вы можете переодеться, и тогда никто не будет смотреть на вас как на епископа или священнослужителя. Вы станете просто человеком, который пришел на ярмарку за покупками.
Хёнджин снова собирался возразить, сказать, что это невозможно, что он не может позволить себе такое притворство, что его сан не снимается вместе с рясой. Он погрузился в размышления.
Ключевой принцип всех руководящих книг для священников, которые он заучил в семинарии и которые повторял другим, гласил: «Не навредить своей душе и не подать соблазн другим». Священник всегда должен помнить о своем сане и о том, как его поступки могут быть истолкованы окружающими. Каждое его действие – даже самое невинное – может стать путем к спасению кого-то, либо камнем преткновения.
И здесь, в этой полутьме храма, перед ним стоял юноша с ангельским лицом и голубыми газами, который звал его на ярмарку. Звал туда, где шум, смех, танцы, музыка – все те мирские соблазны, от которых священник должен бежать.
В голове Хёнджина вдруг всплыли все его подозрения по поводу одержимости Феликса. Всплыли те моменты, которые он так старательно откладывал «на потом». И сейчас, когда Феликс так настойчиво звал его на ярмарку, подозрения зашевелились с новой силой.
Что если демон, засевший в Феликсе, попытается показать себя? – подумал Хёнджин. – Что если он заманивает меня в мирские развлечения, чтобы я согрешил, чтобы я ослабил свою бдительность, чтобы я забыл о своем служении?
Он смотрел на Феликса, и в его глазах читалось недоверие. Что-то, что шептало: «А если нет? А если он просто хочет, чтобы я пошел с ним?»
Феликс, казалось, чувствовал его колебания. Он подался вперед, собираясь сказать последнее слово, такое, которое наверняка должно было окончательно убедить Хёнджина.
– Я согласен, – сказал он коротко и резко.
Феликс замер на мгновение, будто не веря своим ушам. А потом его лицо осветила широкая улыбка, и Хёнджину на секунду показалось, что от этой улыбки в храме стало светлее.
– Правда? – переспросил Феликс, и голос его дрожал от радости.
– Правда, – повторил Хёнджин, чувствуя, как внутри поселилось странное предчувствие.
Он подумал о том, что ярмарка станет хорошей проверкой одержимости Феликса. Если в нем действительно сидит демон, то на таком мероприятии, среди шума, толпы и мирских соблазнов, он обязательно проявит себя. Демон не сможет долго притворяться – он сорвется, покажет свое истинное лицо, и тогда Хёнджин наконец получит доказательства, которые искал все это время.
Я иду туда как наблюдатель, – сказал он себе. – Как страж веры, который пытается предостеречь народ от потенциально одержимого демоном человека. Я должен быть рядом с ним, чтобы увидеть его настоящую сущность.
– Но одежду покупать не нужно, – добавил он. – У меня есть светская одежда. Я не всегда был епископом, Феликс.
Феликс легко и тихо засмеялся. Когда они поднялись, он чуть ли не вприпрыжку добежал до двери, готовый идти домой переодеваться.
– Я встречу вас здесь, – сказал он. – Через два часа, я приду ровно в назначенное время.
Он выбежал из храма, оставляя за собой шлейф радостного смеха. Хёнджин еще пару минут смотрел ему вслед, будто пытаясь распознать подвох. Он зашел в ризницу и застал Минхо, который раскладывал облачения на завтрашнюю службу. Коротко, небрежно, он сообщил, что они с Феликсом планируют посетить ярмарку.
Минхо замер с ризой в руках. Несколько мгновений он просто смотрел на Хёнджина не верящим взглядом – так, как смотрят на человека, который сообщил о своем намерении выйти замуж за ведьму.
– Ты серьезно? – спросил он наконец, и в его голосе смешались удивление и легкая насмешка. – Этот белокурый мальчишка умудрился вытащить епископа из храма на увеселительное мероприятие в самый центр города? Хёнджин, ты осознаешь, что это звучит как начало плохой шутки?
Хёнджин пожал плечами, стараясь выглядеть невозмутимо. Он не собирался снова говорить о своих подозрениях насчет Феликса.
– Это не шутка, – ответил он сухо. – Просто... Обстоятельства.
Минхо прищурился. Он знал Хёнджина достаточно хорошо, чтобы чувствовать, когда тот что-то недоговаривает.
– Обстоятельства, – повторил он медленно. – Ну-ну. Надеюсь, твои «обстоятельства» не закончатся тем, что я увижу завтра в газете заголовок «Епископ плясал на ярмарке с белокурой паствой».
– Это для дела, – сказал он коротко. – Я тебе объясню позже.
Минхо вздохнул, покачал головой и вернулся к облачениям. Но в его взгляде все еще читалось искреннее изумление.
– Ну, удачи, – бросил он уже в спину Хёнджину, когда тот направился к выходу. – Хотя, если честно, я бы заплатил, чтобы увидеть это собственными глазами.
Хёнджин остановился на пороге, обернулся и коротко кивнул.
– Помолись за меня, – сказал он и вышел из ризницы.
Он шел домой, думая о том, что эта ярмарка может стать либо самым безобидным событием в его жизни, либо началом чего-то по-настоящему ужасного.
– Я делаю это ради дела, – повторил он мысленно. – Я иду туда, чтобы проверить его, чтобы увидеть его истинную природу. Это мой долг как экзорциста.
Но где-то в глубине души, там, куда он не позволял себе заглядывать, другой голос шептал: «Ты идешь туда, потому что тебе нравится быть рядом с ним. Потому что он – единственный, кто заставляет тебя чувствовать себя живым».
Они встретились в районе шести вечера в церкви. Хёнджин уже ждал у алтаря, когда Феликс и Минхо вошли в храм. При виде епископа оба замерли на несколько секунд, не в силах скрыть удивления.
Феликсу, да и Минхо, было непривычно видеть Хёнджина не в священном облачении. Обычно он был для них человеком в черной сутане – строгий, собранный, недосягаемый. Но сегодня он стоял перед ними в светской одежде, и это было... Странно. Они словно видели его впервые.
Черный бархатный пиджак сидел на нем идеально, подчеркивая ширину плеч и стройность фигуры. Черные брюки и лакированные ботинки делали его силуэт еще более вытянутым, изящным. Одежда была простой, лишь серебряный эполет на плече пиджака и крест говорили о достатке их обладателя. Все это так сильно ему подходило, что Феликс и Минхо невольно засмотрелись на него несколько долгих мгновений.
Феликс моргнул, будто пытаясь стереть с глаз это видение. Минхо тихо кашлянул и отвернулся, делая вид, что рассматривает старую фреску на стене.
Но Хёнджин, казалось, не замечал их взглядов. Он, не жалея черных брюк, опустился на колени прямо перед алтарем. Достал из кармана четки, потертые от использования. Сложил их в ладонях, закрыл глаза и начал тихо молиться.
– Pater noster, qui es in caelis... – шептал он, и голос его, приглушенный тишиной храма, звучал спокойно и сосредоточенно.
Он молился о том, чтобы Господь даровал ему прощение, если он согрешит сегодня на ярмарке. Чтобы он не соблазнился ничем из того, что увидит, и не поддался искушениям, которые могут встретиться на пути. Он молился о себе, о своей вере, о своей слабости, которую чувствовал в себе все сильнее с каждым днем.
А потом – впервые, осознанно и честно – он начал молиться о Феликсе.
«Господи, – говорил он про себя, – храни его. Пусть он не поддастся соблазнам, пусть он не согрешит, пусть его свет, если он действительно есть, останется чистым и незамутненным».
Он не знал, почему молится о нем. Может быть, потому что за последние недели Феликс стал для него кем-то большим, чем просто помощником. Может быть, потому что в глубине души он все еще боялся того, что Феликс может оказаться демоном. Или боялся противоположного – что он окажется тем, кого Хёнджин не сможет изгнать.
Рядом что-то зашуршало. Хёнджин краем глаза заметил движение, но не прервал молитву. Феликс опустился на колени рядом с ним. Его светло-коричневая куртка и белые брюки сильно контрастировали с черным нарядом Хёнджина. Два цвета – тьма и свет, рядом на коленях перед алтарем.
Хёнджин мельком взглянул на его колени, попавшие в поле зрения, но не прекратил молитву, будто и вовсе не заметил его присутствия. Он продолжал шептать слова, обращенные к Богу, чувствуя, как рядом с ним дышит другой человек, как тихо стучит его сердце, как его дыхание становится ровнее с каждым словом молитвы.
Феликс молился молча. Он просто стоял на коленях, смиренно склонив голову, и старался не мешать Хёнджину. Его руки были сложены, но не в привычном молитвенном жесте, а просто лежали на коленях, расслабленно и спокойно. Он не шептал, не повторял за епископом – просто был рядом. И этого, казалось, было достаточно.
Когда Хёнджин закончил молитву, он поднялся с колен. Аккуратно отряхнул брюки от пыли – черная ткань, к счастью, не пострадала. Спрятал четки обратно в карман и поднял взгляд на Феликса.
Юноша тоже начал подниматься. И Хёнджин впервые по-настоящему разглядел его.
Белые волосы Феликса, обычно собранные в низкий хвост для работы в церкви, сегодня были распущены. Они мягко лежали на плечах, переливаясь в свете лампад, обрамляя лицо, делая его еще более неземным. Легкие локоны касались скул, падали на грудь, и Хёнджин заметил, как они чуть подрагивают от каждого движения.
Он засмотрелся на них. На то, как красиво, как естественно они лежат. Как белый цвет волос сочетается с белыми брюками и коричневой курткой.
Хёнджин поправил черную перчатку на левой руке – она немного съехала, когда он опирался на пол. Потом, заметив, что Феликс еще не поднялся, протянул ему правую руку, без перчатки, обнаженную, теплую, настоящую.
Феликс взялся за нее. Ладонь его была прохладной, но мягкой, и он не сразу отпустил руку Хёнджина, когда поднялся. Несколько секунд они стояли друг напротив друга и рассматривали друг друга так, будто видели впервые.
Хёнджин смотрел на Феликса – на его светлые волосы, на его ясные глаза, на его легкую улыбку. И в голове его смешались мысли: о проверке, о демоне, о свете, который он видел. И о том, как спокойно становится внутри, когда Феликс рядом.
Феликс смотрел на Хёнджина в ответ – на черный пиджак, серебряный эполет, на строгие линии его лица. И в темных глазах Хёнджина хорошо читалось восхищение, которое он всеми силами старался скрыть.
– Ну, пойдем? – спросил Феликс, не выдержав тишины.
Он даже протянул руку – будто собираясь то ли взять Хёнджина за руку, то ли подтолкнуть к выходу. Хёнджин не понял, что он хотел сделать, но жест был таким естественным, таким доверчивым, что у него екнуло сердце.
– Пойдем, – ответил Хёнджин, делая шаг в сторону выхода.
Они вышли из храма вдвоем. Вечернее солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки оранжевого и розового. Город жил своей обычной жизнью – где-то лаяли собаки, звенели голоса, пахло хлебом из пекарни и пылью с мостовой.
Они не спеша направились к площади, где находилась ярмарка и цирк. Большую часть пути они проделали в тишине. Хёнджин шел чуть впереди, чувствуя взгляд Феликса на своей спине. Он не оборачивался, но знал, что тот смотрит.
За квартал до ярмарки Феликс вдруг заметно оживился. Он стал двигаться быстрее, его шаги стали легче, голова поворачивалась в разные стороны, ловя звуки и запахи, доносившиеся с площади. Он то и дело забегал вперед, заглядывая Хёнджину в лицо, и задавал странные вопросы, на которые не всегда было просто ответить.
– Отец, вы когда-нибудь были на ярмарке? – спросил он, глядя на Хёнджина снизу вверх.
– В детстве, – ответил он коротко. – Один раз, давно.
Они уже подходили к ярмарочным воротам, когда Феликс вдруг резко остановился. В его глазах мелькнуло беспокойство, он хлопнул себя по карманам, будто проверяя что-то важное, и повернулся к Хёнджину с растерянным видом.
– Отец, – сказал он, и голос его звучал слегка испуганно. – Вы не знаете, как нам достать деньги? Вдруг я захочу что-то купить, а у нас в кармане ни гроша! Надо было попросить у Минхо хотя бы десять франков...
Хёнджин молча смотрел на Феликса, искренне удивляясь этим словам. Он всегда считал, что Феликс – человек простой, непритязательный, которому не нужны деньги для счастья. И вдруг случилась такая забота о финансах.
Он молча, не говоря ни слова, достал из внутреннего кармана пиджака небольшой потертый кошелек. Аккуратно раскрыл его, вытянул бумажную десятку французских франков и протянул их Феликсу.
– Только не потрать на ерунду, – сказал Хёнджин, убирая кошелек обратно в карман.
Феликс взял в руки бумажку, повертел ее, рассматривая с искренним изумлением.
– Откуда у вас деньги? – вдруг спросил он, поднимая глаза на Хёнджина.
Епископ помолчал какое-то время, обдумывая, стоит ли сказать правду. Но Феликс смотрел на него с таким любопытством, что врать не хотелось.
– Я сдаю половину дома, в котором живу, – ответил он просто.
Феликс удивился еще сильнее. Его глаза расширились, и он наклонил голову набок, как делал довольно часто, когда его что-то заинтересовывало.
– А за сколько вы сдаете? – спросил он, не скрывая своего любопытства.
Хёнджин сначала помолчал. Ему было немного неловко говорить о деньгах – он никогда не любил обсуждать финансы, считая это чем-то слишком личным. Но Феликс смотрел на него так открыто и доверчиво, что он сдался.
– За пятьсот пятьдесят франков в месяц, – ответил он.
Феликс на мгновение замер, переваривая услышанное. Пятьсот пятьдесят франков – для него это были огромные деньги. Он сам получал скромное жалованье от церкви, которое едва хватало на самое необходимое. И вдруг епископ, который всегда казался ему таким аскетичным, таким далеким от мирских забот, сдает дом за такие суммы.
– А кому сдаете? – вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.
Хёнджин слегка улыбнулся. Он видел, как удивлен этот юноша, и его внутренне забавляла такая реакция Феликса.
– Туристам, – ответил он. – Или приезжим. Иногда просто зажиточным бизнесменам, которые ищут временное жилье. Городок небольшой, но люди приезжают на неделю, на месяц, на два.
Феликс кивнул, пытаясь представить себе в голове, как выглядит дом, где живёт Хёнджин. Он всегда представлял его скромное жилище - маленькая комната с узкой кроватью, письменным столом и распятием на стене. Но если он сдает половину дома за такие деньги, значит, сам дом довольно большой. И красивый. И, наверное, богатый.
Он смотрел на Хёнджина, и в его голове рождалась мысль, которая казалась и дерзкой, и одновременно совершенно логичной.
- А вы могли бы разрешить мне снимать вашу половину дома? - спросил Феликс, глядя на епископа с той же искренней надеждой, с которой просил разрешения на ярмарку.
Хёнджин улыбнулся ещё шире и сразу же попытался спрятать эту улыбку, сделав лицо серьезным. Он прекрасно был осведомлен о том, сколько денег есть у Феликса. Каждый месяц он собственноручно подписывал бумаги о выплате жалованья помощнику, и цифры там были довольно скромными. Жалованье Феликса едва доходило до ста сорока франков в месяц - этих денег хватало на еду, простую одежду и, наверное, на редкие маленькие радости.
Пятьсот пятьдесят франков в месяц он бы не потянул. Даже если бы питался только хлебом и водой, даже если бы перестал покупать себе что-либо.
Хёнджин собирался мягко отказать, сказать, что это слишком дорого, что Феликсу лучше поискать что-то подешевле или просто оставаться там, где он живёт сейчас. Но он не успел раскрыть рта.
- Я буду убираться, - начал перечислять Феликс, и его голос звучал все увереннее. - Готовить вам еду, помогать по хозяйству всем, чем смогу. Вы и не заметите, что я там живу. Ну, почти не заметите, - поправился он.
Хёнджин снова открыл рот, чтобы возразить, но Феликс продолжал:
- И в церкви я тоже буду работать, как сейчас. Ничего не изменится, вы получите ровно ту же сумму, что и от туристов, и при этом вам не придется искать новых жильцов. А я буду рад, что у меня есть крыша над головой рядом с храмом.
Он смотрел на Хенджина так открыто, в его голосе не было ни капли хитрости и корысти, только желание быть полезным, быть частью чего-то большего.
Хёнджин не ожидал такой настойчивости и снова растерялся. Они уже подошли ко входу на ярмарку, и шум, смех и музыка были совсем рядом, а он стоял и не знал, что ответить этому белокурому парню, который буквально умолял его сдать ему половину дома.
- Я подумаю, - сказал Хёнджин наконец, стараясь говорить не сильно обнадеживающе. - Я приму решение позже.
Он повернулся и направился в сторону ярмарки, чувствуя на себе взгляд Феликса. Светлые глаза юноши сияли надеждой, и Хёнджин знал, что если откажет, это сильно его заденет.
Но он не мог сказать "да" просто так, к тому же он не мог представить, откуда Феликс возьмёт такие деньги.
Наконец они вошли на ярмарку, и звуки обрушились на них лавиной. Где-то над головой звенели колокольчики карусели, смешиваясь с музыкой шарманки и выкриками зазывал. В воздухе кружились сотни запахов: горячий сахар, карамель, жареный миндаль, свежие вафли с шоколадом, запах попкорна и сладкой ваты - все это смешивалось в головокружительный коктейль, который невозможно было не вдохнуть полной грудью.
Вдоль главной аллеи тянулись ряды ярмарочных шатров и прилавков. Сама ярмарка была оформлена под стать цирку - красно-черные полосатые тенты натянуты между деревянными шестами, на каждом шагу висели флажки с золотыми листьями и маленькие бумажные фонарики, мерцающие в вечернем воздухе. По краям площадки стояли большие деревянные клетки, стилизованные под цирковые, с привязанными к ним воздушными шарами всех цветов радуги.
Главный вход оформили в виде цирковых ворот - две высокие колонны с изображениями клоунов и акробатов, между которыми висела вывеска, написанная алыми и золотыми буквами. У входа стоял человек в красно-черном фраке и цилиндре, раздавая программки и приглашая зайти на представление.
Хёнджин и Феликс двинулись вдоль рядов. Слева стояли прилавки с едой: хрустящие блинчики с вареньем и сливками, тающие во рту, огромные сытные пироги, которые продавали прямо из печей на колесах, аппетитные сосиски в булочках с горчицей. Торговцы в красных фартуках нахваливали свои товары, нарезая порции с ловкостью фокусников. Женщины в кружевных платках улыбались и протягивали корзинки с выпечкой, от которой шел пар.
Где-то рядом, справа, располагались лотки с безделушками: серебряные украшения, расписные деревянные шкатулки, стеклянные шары с пейзажами внутри. Мужчина с длинными усами, в шляпе с пером, продавал старинные монеты и карты, шепча покупателям о том, что каждая из них - с секретом. Тут же стоял карточный столик, где дети могли выиграть приз, открыв нужный сундучок и вытащив правильную карту.
Хёнджин и Феликс остановились у лотка с французскими сладостями, где на прилавке были разложены оранжевые мармеладные дольки, похожие на маленькие апельсиновые ломтики, шоколадные конфеты в ярких обертках и вафли, обильно политые клубничным сиропом и украшенные взбитыми сливками.
Феликс, заворожённый, смотрел по сторонам, не зная, на что смотреть в первую очередь. Дети с сахарной ватой в руках бегали между взрослыми, их смех пронизывал все вокруг. Группа подростков собралась вокруг артиста, который стоял на небольшом деревянном ящике и показывал трюки с мячами, жонглируя ими с такой лёгкостью, будто мячи вообще не могли упасть.
Чуть поодаль расположился тир - длинный прилавок, где стояли деревянные фигурки животных и солдатиков, а на стойке лежали игрушечные ружья. Мужчина в полосатом жилете предлагал посетителям сбить несколько фигурок и получить в награду игрушку. Глаза детей горели, они тянули родителей за рукава, умоляя дать им попробовать.
За тиром открывалась большая карусель, сверкающая тысячей лампочек. Лошадки, выкрашенные в золотой и красный цвета медленно взлетали вверх, двигаясь по кругу под звуки шарманки, которая играла старую песню.
Прямо на земле, под открытым небом, был расстелен большой ковер, и на нем сидели девушки в ярких юбках, перекидывающиеся друг с другом шелковыми платками, показывая простые, но красивые фокусы.
Хёнджин чувствовал, как от этого шума и хаоса у него начинает кружиться голова. Но в то же время в глубине души он был рад почувствовать нечто такое спустя много лет.
Феликс остановился рядом с лотком, где продавали игрушки, и посмотрел на красные воздушные шары, которые висели большой охапкой, привязанные к деревянному столбу.
- Отец, - позвал он, - посмотрите, какие они красивые! Как вы думаете, можно купить один?
Хёнджин посмотрел на воздушные шары и чуть заметно улыбнулся.
- Только не забудь, что они улетают, - сказал он, кивая. - Если шар улетит, не беги за ним по всей ярмарке.
Феликс рассмеялся так легко и радостно, что несколько прохожих обернулись, улыбаясь ему в ответ.
- Тогда я возьму один, - сказал он торговцу. - И буду его держать покрепче.
Они двигались дальше, в сторону главного циркового шатра, и Хёнджин чувствовал, как его сердце бьётся ровнее и спокойнее, чем за последние дни. Ярмарка - странное место, но в нем было что-то, что заставляло на время забыть о всех горестях жизни.
Феликс, тем временем, уже успел подойти к одному из прилавков с беретами и шарфами и теперь примерял головной убор, глядя на себя в маленькое зеркальце.
- Ну как? - спросил он, поворачиваясь к Хенджину. - Идёт?
Хёнджин прищурился, оглядывая его.
- Идёт, - ответил он. - Хотя черный для тебе слишком мрачный, тебе ведь больше подходят светлые тона.
Феликс снял берет и повесил его обратно, но улыбка с его лица не исчезла.
- Тогда посмотрим, что ещё здесь есть, - сказал он, вдруг взяв Хенджина за локоть и увлекая его в сторону других шатров.
Ярмарка жила своей жизнью, шумной, яркой, немного безумной, и Хёнджин понимал, что и в этом хаосе есть своя определенная красота. К тому же, он все-таки был рад, что оказался здесь.