Ты — мой хаос. 8
Квартира, в которую Тэхён вернулся накануне, была пуста. Он сидел на полу среди обрывков документов, не включая свет, глядя в экран ноутбука, где на столбцах Excel-таблицы выстраивались чужие трагедии. Он сложил кусочки, соединял ниточки, как будто склеивал костяк давно мёртвого дела.
Он не спал третьи сутки. Но всё в нём было живым, тревожным — как натянутая струна перед срывом.
— Они вывозили детей по поддельным бумагам. Через “Северный блок”. Лагерь числился закрытым, но работал. Из него не все возвращались.
— Почему ты… почему ты это вообще делаешь? — голос Чонгука звучал в памяти, как эхо.
— Потому что кто-то должен. А ты предпочёл забыть.
Он стиснул зубы. И в этот момент дверь квартиры распахнулась.
— Я сам выяснил, куда ты исчез, — сказал Чонгук, не поднимая голоса. Он стоял на пороге, в пальто, которое было промокшим от дождя. — Ты что, хочешь умереть? Или думаешь, что герой, потому что роешься в мусоре, где уже никто не дышит?
— Потому что кто-то должен, — повторил Тэхён. — Разве ты не говорил мне это сам? Разве ты не говорил, что правда — дороже страха?
Он поднялся. Тёмные круги под глазами, руки в порезах от бумаги и стекла.
— Ты изменился, — тихо сказал Чонгук. — Слишком быстро. Так не бывает.
— Бывает, когда живёшь в чьей-то лжи.
Повисла пауза. Тэхён подошёл ближе.
— Нет, — сказал он, почти шепотом. — Ты был моей правдой. До тех пор, пока не стал частью их молчания.
Это был не поцелуй — это было столкновение. Сорванное дыхание, сжатые ладони, впившиеся в одежду. И в этом столкновении — боль, вина, страх. Они отступали, но снова возвращались друг к другу, будто один знал: другого могут убить, если отпустит. Они не умели прощать, но не умели и терять.
После — лежали на полу среди разбросанных листов. Рядом — диктофон. На нём: фразы, имена, даты, вырванные из допросов свидетелей, из конфискаций.
«…потом их перестали возвращать. Сказали, что перевели в закрытые учреждения. Но я видела. Я же видела их вещи. Их обувь. Кровь на воротах…»
— Ты был их адвокатом, — сказал Тэхён. — Ты защищал этих людей.
Чонгук посмотрел на него — по-настоящему. И впервые не отвёл взгляда.
— Но закрыл глаза, когда почувствовал запах. Признался бы? Если бы я не нашёл тебя?
— Я потерял мать, когда мне было десять, — сказал Чонгук. — Она ушла, потому что не могла дышать в этой стране. А отец остался. Судья, который учил меня быть “честным”. Но ты ведь знаешь, под чьим именем он проходил в деле №17?
— Я делал вид, что не понимаю. Слишком долго. Потому что признать это — значит отказаться от всего, что я строил. Понимаешь?
— Но если ты хочешь — мы раскроем это. Вместе.
На следующее утро они оказались у здания прокуратуры. С документами. С доказательствами.
У входа — полиция. Ленты. Флэшки.
— Кто-то уже пошёл вперёд нас, — сказал Чонгук.
— Или кто-то хотел остановить нас до того, как мы вошли.
Он сделал шаг вперёд — и заметил на асфальте у капота автомобиля клочок бумаги, прибитый дождём. Он поднял его.
Чонгук поднял глаза на экран. Фотография, которую они нашли в архиве, дрожала в его пальцах, как от холода. Там, за спинами фигурантов дела №17, стоял человек в медицинской маске. Он держал папку с тем самым логотипом, что был на первом листе дела. А рядом с ним — была женщина. Та самая, что фигурировала как свидетель, но таинственно исчезла сразу после дачи показаний. Только теперь он видел — она не исчезла. Она умерла. Несчастный случай? Или…
— Кто это? — выдохнул Тэхён, заглянув через плечо. Его голос был другим — хриплым, как будто он давно не говорил.
— Это… мать обвиняемого, — Чонгук сказал это тихо. Слишком тихо. — Она умерла за день до приговора. Но тогда этого не было в деле.
Тишина сгустилась, как пепел в легких. А потом:
— Я знаю, кто стоит за этим, — сказал Тэхён.
— Кто? — Чонгук даже не успел удивиться, как пальцы Тэхёна уже печатали что-то на его ноутбуке.
Чонгук замер. Его лицо побледнело, как лист бумаги.
— Нет… — одними губами прошептал он. — Это… не может быть.
На экране был его собственный начальник.
А рядом с ним — Чонгук. Много лет назад. На практике. Улыбающийся, наивный. Подписывающий документ.