ЗАМЕТКИ О СВОЕОБРАЗНОМ ~ ДЭЙМОН БЕЙКЕР.
В привычных суждениях кроется особое, своеобразное утешение. Они не требуют от человеческой души практически ничего. Эти суждения измеряют то, что поддается исчислению, превозносят то, что можно выставить напоказ, и порицают то, что отказывается приносить практическую пользу. Творца помещают на весы, предназначенные для торговцев, и, когда он не соответствует их мере, его признают несостоятельным. Является ли это жестокостью? Пожалуй, нет. Скорее, это свидетельство духовной бедности мира, принимающего привычное за истинное.
Я часто задавался вопросом, почему столь многие подходят к искусству так, словно осматривают механизм. Их интересует, какой продукт оно производит, исправно ли оно функционирует и согласуется ли с обычаями эпохи. Крайне редко они задаются вопросом о том, какую рану оно в себе носит или в какое безмолвие дерзает проникнуть. Они ищут рациональных объяснений там, где, возможно, допустимо лишь непосредственное переживание.
Художник держится особняком не потому, что считает себя выше окружающих. Он стоит в стороне лишь потому, что задержался там, где другие поспешили пройти мимо. Он остается наедине с вопросами, которые не предполагают удобных и однозначных ответов. Он возвращается к ним каждое утро — не потому, что надеется обрести разгадку, а потому, что отказ от них был бы для него подобен духовной смерти.
Удивительно, как часто люди подвергают порицанию того, кто отказывается предаваться сну. Его вопрошают, почему он не может довольствоваться малым. Почему он не желает избрать благопристойную уверенность. Почему он с таким упорством распахивает окна, из которых, казалось бы, веет лишь холодом. Им не дано постичь, что окно открывали вовсе не ради комфорта. Его открывали ради света.
Существует искушение поддаться чувству обиды на подобных критиков. Однако обида придает им слишком большое значение. Они говорят, исходя из того мира, который им знаком, и, возможно, не способны представить себе иной. Нельзя винить человека за то, что он описывает стены собственной комнаты, никогда не видев моря. Тем не менее, весьма прискорбно, когда он приходит к выводу, что море не может существовать лишь потому, что оно не похоже на его стены.
Художник не обязан одерживать победу в угоду толпе. Он обязан лишь сохранять честность по отношению к своему труду. Если он начнет приспосабливать свои руки под аплодисменты, которые его ожидают, они вскоре забудут, как созидать. Похвала и осуждение становятся в равной степени отвлекающими факторами, когда они требуют одного и того же — подчинения.
Сама жизнь не приемлет упрощенных суждений. Она являет нам красоту подле страданий, нежность подле равнодушия, смех подле скорби. Жить подлинной жизнью — значит уже принимать эти противоречия. Почему же в таком случае искусство должно притворяться более простым, нежели сама жизнь?
Возможно, обычного наблюдателя тревожит не само произведение искусства, а та свобода, которую оно в себе обнаруживает. Подлинное творение напоминает нам о том, что иной взгляд на вещи был возможен всегда. Оно незаметно обнажает невидимую темницу привычки. И едва ли какие-то обвинения звучат громче, чем те, что исходят от человека, чья уверенность начинает колебаться.
Что же, я не стану отвечать на эти суждения с гневом. Это было бы фальшью. Я продолжу свою работу. Камень за камнем, страница за страницей, утро за утром. Ценность созидания никогда не определяется теми, кто наблюдает со стороны. Ее открывает лишь тот, кто принимает на себя бремя несения этого груза в гору, зная, что вершина не является наградой. Награда — в самом восхождении.
Если в жизни художника и есть достоинство, то оно заключается не в восхищении окружающих. Оно заключается в сохранении верности той тайне, которая изначально побудила его творить, даже когда мир упорствует, задавая вопросы, слишком ничтожные, чтобы вместить ее в себя.
