Красота, которая убивает: философия саморазрушения в «Золотом храме» Юкио Мисимы
Мой текст — попытка собрать в слова мои же впечатления от третьего прочтения романа «Золотой храм». Первое знакомство с ним, в юности, оставило меня потрясенной одной-единственной мыслью: красота не всегда бывает доброй. Эта идея казалась мне тогда почти кощунственной. Спустя годы, на рубеже 44 лет, я вновь возвращаюсь к этому тексту — теперь с большим жизненным, философским и профессиональным багажом. И он раскрывается для меня с пугающей ясностью. Я могу анализировать его, видеть структуры, символы, скрытые мотивы. Но, несмотря на эту рационализацию, роман все так же фраппирует меня на уровне чувств. Я снова и снова сталкиваюсь в нем с чем-то предельно живым, болезненно актуальным — и потому неотпускающим.
«Я не мог прикоснуться к красоте, я мог только приблизиться к ней, пока она не обратилась в пепел».
Главный герой романа «Золотой храм», Мидзогути, с юности одержим идеей абсолютной красоты, которую для него воплощает храм Кинкаку-дзи. Но эта красота не дает утешения — напротив, она становится источником страдания. Он чувствует свою неполноценность на фоне ее совершенства. Хотя он и стремится к свету, довольно быстро понимает: красота не приближает его к этой цели. Он ощущает, что красота, подобно языческому богу, судит, отвергает и разрушает его изнутри. Так начинается путь не восхищения, а медленного и глубокого отторжения, отказ от собственного я и саморазрущение.
Отношения с Касуягой — студентом с уродливыми ногами, но внутренней силой и дерзостью — становятся философским переломом. Касуяга — это тень Мидзогути, его вытесненное «я»: лишенное иллюзий, живущее не в идеалах, а в плоти. Именно Касуяга демонстрирует, что физическое несовершенство может быть свободой, а не проклятием. Его сексуальное доминирование над Мидзогути — шокирующий момент внутреннего крушения и перелома: герой понимает, что его вера в духовную чистоту была лишь маской страха, а тело — это не святыня, а угроза.
Удар по женщине как финальное отторжение жизни
Сцена, в которой Мидзогути бьет проститутку ногой, глубоко значима. Это кульминация его отчуждения от мира, отказ от своей уязвимой части, от женщин, от тела. Проститутка — символ реальной, доступной, телесной, тварной жизни. В отличие от богинеподобных женщин его фантазий, она существует вне идеала. Она просто есть — и сам факт ее наличия, как и факт существования храма, для Мидзогути невыносим. В момент, когда она открыта ему, он не может выдержать прикосновения к реальности. Он не может быть с женщиной как человек, но может — как разрушитель. Удар становится актом панического бегства от близости и, одновременно, жестом отчаяния и самоотрицанием. Так как он не способен принять женщину, он отрицает саму возможность быть частью живого, несовершенного мира.
Саморазрушение как единственный выход
На протяжении романа Мидзогути все глубже погружается в самоизоляцию. Его путь к храму — это путь к невозможности быть. Он не способен стать частью прекрасного, и потому решает: если не могу принадлежать красоте, уничтожу ее. Это не просто жест насилия — это религиозное самоубийство духа, отказ от мира, в котором идеал существует без сострадания. Красота для него — не добро, а приговор.
Философские параллели и жертва вместо преображения
— У Ницше идеал разрушает слабого. И тогда слабый должен либо умереть, либо сжечь идола. — В дзэн-буддизме его понятие mu (пустота), и оно учит принимать мир без формы. Но Мидзогути не может жить без абсолютной красоты. — В ваби-саби принимается несовершенство. Герой не может этого допустить и него восстает против него.
В конце романа Мидзогути сжигает храм. Это не акт очищения, а знак окончательного разрыва с жизнью. Он не становится героем, он становится жертвой собственного мифа о красоте. Юкио Мисима создает не только трагедию, но философское предупреждение: та красота, которая отрывается от сострадания и жизни, становится пожаром.
И если бы над таким сюжетом работал Владимир Сорокин, наверняка, в конце романа можно было бы прочитать нечто вроде: ««Красота ослепляет. Она требует жертв. Особенно если у тебя заикание и мать в детстве гладила тебя по лбу как иконостас. Все. Достаточно. Гори, сволочь».
Это эстетика, которая убивает.
Итак: является ли красота мерилом нравственности — или она безразлична к добру и злу?
Красота как идеал и как ловушка
Для Мидзогути красота — не просто эстетическое переживание. Это квазирелигиозный объект, абсолют, которому он пытается поклоняться. Золотой храм — символ совершенства, недостижимого идеала. Но чем ближе он к нему подходит, тем сильнее чувствует свою ущербность, невозможность соответствовать — и в конечном итоге: ненависть. Именно эта разъедающая дистанция между «я» и идеалом приводит героя к отчаянию. Красота оказывается не доброй и не злой — она равнодушна, и именно это делает ее опасной.
Касуяга своим существованием разрушает миф о том, что красота = нравственность, а уродство = зло. Уродливый внешне, он проявляет жизненность, силу, инициативу — а иногда и жестокость, но живет в согласии с собой. В нем нет ничего «прекрасного» в эстетическом смысле, но он полон витальности. Он — опровержение платоновского мифа о том, что благо и прекрасное слиты в одном.
Мисима вскрывает тот парадокс, о котором писал Ницше: «Красота может скрывать за собой не добро, а волю к разрушению». Мидзогути разрушает Золотой храм не потому, что ненавидит красоту, а потому что она сделала его ничтожным, хотя ничего для этого и не сделала, она просто была и есть, вне зависимости от того, что хочет или не хочет, к чему стремиться или от чего бежит главный герой. Эта красота не деятельная, она костная и застывшая, в ней нет динамики и она, по сути, символ мортальности. Акт сожжения — это жест отчаяния, но и признание: «Я не могу быть прекрасным, значит, я уничтожу то, что меня судит». Это эстетизированное зло — уничтожение как акт очищения.
Отношения между Мидзогути и Касуягой — это воплощенный философский конфликт между эстетикой и этикой, между идеалом и реальностью, между возвышенным и телесным. Через них Мисима задает вопросы, на которые не дает однозначного ответа:
Может ли красота быть оправданием зла? И способен ли человек, не достигший идеала, жить без разрушения — себя или мира? Является ли красота мерилом нравственности — или она безразлична к добру и злу?