Симулякр традиции
«День опричника» Владимира Сорокина — это не просто антиутопия. Это, пожалуй, самая сконцентрированная точка сборки сорокинского политического мифа. В тексте собраны все темы, которые позднее будут развиты в других книгах — от «Сахарного Кремля» до «Манагары». Здесь с восторгом можно найти гротескную архаизацию языка, симулякры традиции, культ государственности, телесность как поле власти и деконструкцию линейного времени. Банально говорить, что автор предсказал все, но он действительно составил базовую формулу будущего страны: будущее как анахронический кошмар, где прошлое низведено до абсурда, а святое неотличимо от грязного.
В одном «Дне опричника» описан пугающе узнаваемый образ будущего. В нем есть и духовность, и мораль, и порядок. Но все это — не более чем симулякр, подмена. И сами традиции, так убедительно описанные, становятся оболочкой без содержания. Автор вскрывает этот подлог тем инструментом, которым владеет виртуозно: разворачивает сцены насилия и сексуальной перверсии, встроенные в обыденность с поразительной беспечностью.
Да, эти сцены шокируют. Шок — это художественный прием, который Сорокин использует регулярно; щадить читателя — не в его правилах. Но в «Опричнике» задача этих сцен — показать монструозную архитектуру лжи, в которую встроены вера, долг, государство, любовь. Через скрупулезное описание этих эпизодов автор показывает, как эти формы работают как перевертыш: они используются для оболванивания и самоупоения.
Если присмотреться к главному герою, Комяге, чей день и описан в книге, становится ясно: он не архетип монстра. Он — образец «нормального» гражданина новой страны. Он живет по уставу, молится, кланяется в пояс хоругвям, преданно любит государя. Но то, как он исполняет эти ритуалы, не раскрывает моральной зрелости, а, напротив, обнажает нравственную пустоту. Для Комяги насилие — не преступление, а ритуал, изнасилование — не унижение, а часть службы, расстрел — не трагедия, а рутина, любовь к Родине — не чувство, а обряд.
Так и работает симулякр — и на страницах произведения, и в реальности. Подмену смысла формой легко разглядеть — автор ее не скрывает. Традиции в мире «Опричника» — это реанимированная кукла, ее нарядили в национальный костюм и заставили танцевать перед публикой. Язык произведения — еще один любимый инструмент автора — это язык псевдодуховности и ритуала. Он — ширма, едва прикрывающая грязь, жестокость, извращения и беспамятство. Отсюда — прямолинейность, подчеркнутая телесность, нарочитая будничность, с которыми Сорокин воссоздает сцены насилия. Он их не сглаживает, не абстрагирует.
Да, жалеть читателя — не в традициях Сорокина. В «Опричнике» все защитные механизмы читателя разрушены уже самой композицией текста. Спрятаться негде, оправдать происходящее нечем, аргумент «это не про меня» — не работает. Нет, ты уже там — так действует сорокинский нарратив, эффект инерционного втягивания. Ты следишь за речью героя, его интонациями — абсурдно бодрыми и обаятельными, и не замечаешь, как входишь в этот мир. Жестокость становится естественной и даже желательной, а ирония – поистине расчленяющей.
Еще один штамп, который стоит зафиксировать: Сорокин доводит до предела идею постмодерна. Но в «Опричнике» он делает больше. Он обнажает технологию идеологического фарса. Символы власти, церковные атрибуты, архаичная лексика — лишены сакрального смысла. Это декорации спектакля, который симулирует стройный порядок. А за ними — хаос, в котором власть становится насилием, а святыни — грязью.
Сексуализированное насилие здесь особенно важно. Это не случайность, не шок-терапия ради очищения. Это — диагноз. В мире симулякра тело — только объект подчинения. Его насилуют не из страсти, а потому что так велит ритуал, так предписано каноном.
В «Опричнике» нет спасения, нет катарсиса, нет избавления. Автор не дает шанса ни героям, ни читателю. Если вы хотите мир, где зло не зовет себя злом — это он. Мир Комяги. Здесь зло поет в хоре, едет в кортеже, пахнет ладаном. Оно говорит: «Так надо. Так правильно. Так испокон веку заведено». И вот — жестокость и святость соединены в одной форме, как сатира на мертвую, зловонную оболочку великой идеи. Но в ней нет веры, нет добра, нет силы, нет памяти поколений — только самовоспроизводящаяся гниль.