Когда Бог замолкает: о молчании и боли

«Хотя я никогда по-настоящему не ходил пред Богом,мы много с Ним разговаривали и пребывали в совершенном согласии,пока я не обидел Его в первый раз; потом Он обидел меня, а потом мы взаимно друг друга обидели…И даже тогда Он обещал меня защитить. И защитил. Вот только от чего?»
— из романа Джозефа Хеллера «Видит Бог»

Молчание Бога — не просто сюжетный мотив, а архетип, который можно встретить в разное время в культуре, в мифах, в религии, в литературе. А кто-то, возможно, встречает его в своей собственной боли. И этот архетип впечатляет отсутствием звука, а еще больше — отсутствием смысла. Ведь космос безмолвствует, и мы не можем разгадать его намерений — и даже понять, есть ли они у него вообще.

В романе Хеллера «Видит Бог» Бог не умирает, не исчезает с небес. Он просто замолкает. И автор переводит это событие в разряд личной трагедии царя Давида, который ранее был в живом диалоге с Богом. В диалоге, полным страстей, упреков, любви и обид. Но потом — без объяснений — наступает тишина, в которой уже не различить: это обида Бога? вина Давида? или просто жизнь, ставшая другой, без общения с Богом?

Хотел ли Бог покарать Давида своим молчанием? Едва ли. Ведь когда Бог молчит, человек остается один на один с собой. Больше нет внешних опор, нет того, кто подтвердит или оспорит, проклянет или простит. И невозможность пробиться сквозь это молчание приносит не просто одиночество, а почти метафизический ужас. Потому что проклятие хотя бы звучит. А молчание — беззвучно, и тем сильнее.

Остроумие и ирония Хеллера не снимают этого напряжения — наоборот, только подчеркивают его. Давид выживает внутри этой пустоты, но не может отдохнуть от нее. Боль, упакованная в иронию, не исчезает — она лишь приобретает форму, чтобы ее можно было носить. И Давид снова и снова задает себе вопрос: почему Бог молчит?

Он вспоминает прежнее согласие с Богом почти как утраченного друга или несостоявшуюся любовь. Эта интонация узнаваема: ты знаешь, как было, и потому невыносимо переживаешь, как стало. Даже тот, кто никогда не верил, помнит то чувство, когда однажды кто-то перестал отвечать. И с тех пор в сердце остается дверь, за которой — бестелесная тишина.

Архетип молчаливого Бога присутствует не только у Хеллера. Он — один из самых осмысляемых мотивов в литературе XX века. У Кафки Бог — это недоступный, холодный Абсолют, будто бы существующий, но никогда не обращающийся к человеку. В «Процессе» или «Замке» попытка добраться до власти (или Истины) оборачивается столкновением с полной, непроницаемой тишиной. Бог Кафки — это структура молчания, зловещая и опустошающая.

У Достоевского молчание Бога принимает более трагическую, живую форму. В «Братьях Карамазовых» Иван говорит не о том, что Бога нет, а о том, что Он молчит. Молчит — даже когда страдает ребенок. Это молчание становится причиной утраты веры: если Бог не отзывается, когда мир кричит, можно ли продолжать верить в Его любовь?

Но что, если молчание — не отказ, а допущение? Быть может, Бог замолкает, чтобы человек начал слышать сначала тишину, а потом — самого себя. Чтобы перестал ждать наставлений и начал жить. В этом — и боль, и свобода. И, как ни парадоксально, — вера.

Может быть, Бог и правда говорит с каждым — но только в момент смерти, думает Давид. А может, не говорит никогда. Но человек продолжает взывать — даже если не надеется на ответ. Потому что, если хоть однажды с тобой говорил Бог, ты не сможешь забыть это и смириться с тишиной, которая осталась после. Потому что даже молчащий Бог — все еще Бог. Он остается в структуре мира, даже если выпадает из структуры диалога. Он не исчез — он становится внутренней пустотой, которую ничем нельзя заполнить, кроме желания Его услышать.

Может быть, Бог молчит не потому, что ушел. А потому, что дал человеку голос — и теперь слушает. Слушает, как старый царь Давид рассказывает свою историю. И обращается он не только к небу, но и к собственному сердцу, в котором и есть сам Бог.