Связанные кровью

Инцестуальная линия между главным героем Максом Ауэ и его сестрой Уной в «Благоволительницах» Джонатана Литтелла вызывает отторжение, но одновременно с этим формирует и гипнотическое притяжение.

Это одна из тех литературных тем, о которой не хочется говорить вслух, но невозможно не думать — ни в процессе чтения, ни после. И в этой сюжетной линии, и в других, Литтелл сознательно не дает читателю дистанции. Автор не предлагает морального щита, не оставляет спасительной возможности сказать: «это просто художественный прием».

Связь Макса и Уны — не случайность, не срыв, а осознанная линия, одна из магистральных в романе, наполненная символикой, психологическим подтекстом и множеством отсылок к литературной и философской традиции.

Важно признать — инцест в этом романе не сведен к эпатажу. Конечно, он шокирует, но гораздо больше — ранит. Возникает ощущение, что Макс, пытаясь вернуться к Уне, стремится вернуться в те времена, когда он еще не был чудовищем. Она — его светлая часть, связанная с детством, то есть с до-виновным временем.

Поэтому тяга к сестре — это не просто телесное влечение, а глубокий внутренний крик о спасении.

Слияние с ней — безуспешная попытка спастись от самого себя. Уна — его alter ego, часть, оставшаяся вне преступлений, вне нацистской логики, вне распада личности. Стремление быть с ней — это его шанс отречься от чудовища, с которым он уже слился. Но этот шанс обречен.

Но чем ближе Макс к Уне, тем яснее он осознает: эта связь невозможна, и именно поэтому она становится для него идефикс.

Инцест здесь — форма нарциссизма, попытка вернуться в уютную утробу, в до-языковое состояние. Он не ищет любви у взрослой Уны — он все еще ищет самого себя. И в этом стремлении он готов уничтожить и ее, и себя.
Он, возможно, не осознает себя до конца монстром, и, быть может, именно это делает его монстром в глазах читателя.

В романе множество отсылок, прежде всего к древнегреческим мифам.
Эдип, нарушивший запрет инцеста, не знал, что Иокаста — его мать. Макс знает, кто такая Уна, и именно поэтому его вина — глубже, острее, трагичнее. Он не ведом фатумом — он ведом влечением, которое сам пестует, развивает и распаляет.

Это делает его вину личной, но от этого не менее разрушительной.

Греческая трагедия у Литтелла оборачивается экзистенциальной исповедью. Здесь проявляется фрейдистская оптика: Макс проживает сценарий «Тотема и табу», где запрет — это основа цивилизации, а нарушение — путь в доцивилизационное состояние.

Его желание — это жажда разрушения порядка и возврата в инстинктивное, животное. Но он — интеллектуал, и потому этот путь для него мучителен. Он не может забыть, не может простить, и не способен пережить чувство иначе, кроме как разрушительно.

Почему же читатель, даже не одобряя эту связь, оказывается в ней так глубоко?
Потому что Литтелл пишет ее с такой степенью правды и исповедальности, что погружает читателя в сознание героя. Это не рассказ со стороны, это поток сознания без фильтров.

Макс не просит прощения, не оправдывается — и именно в этой отвратительной честности, в этом душевном эксгибиционизме заключен ужас и гипноз нарратива.

Если другие инцестуальные истории были про границы, власть и запреты, то у Литтелла — это граница между человеком и зверем. Автор показывает, как легко стереть эту грань, и как невозможно с этим потом жить. Инцест в «Благоволительницах» — не про секс. Это разрыв личности, тоска по невозможному, попытка вернуться в невинность, даже ценой разрушения всего остального.

И Литтелл делает этот мотив не отвратительным, а трагическим. Потому что это правда одного человека. И от этого хочется отвернуться, но не получается.