На границе смысла и света: эссе о стихотворении «Ответ богов» Александра Введенского
У Введенского смерть — это форма языка. Он даже не о смерти пишет, он пишет смертью — синтаксис у него особый, он разрушается, глаголы как будто расслаиваются, местоимения теряют связь с телами.
Это стихотворение, которое начинается, как детская считалочка. Оно кажется нарочно глупым, словно не говорит ни о чем. И это начало просто можно повторять и повторять, не задумываясь над тем, что стоит за этими словами. А за ними ничего и нет.
Я возвращаюсь к «Ответу богов» как к взрыву — языковому, метафизическому, нервному. В нем что-то очень древнее и очень постсовременное: попытка говорить, когда язык больше не несет истины.
На первый взгляд — перед нами детский стих, построенный на фольклорной интонации, почти срифмованная сказка. Но она сразу же рушится, проваливается внутрь себя, как дыра в бумаге:
Введенский делает невозможное: он берет самый наивный ритм — «жили-были», и помещает в него вселенский сбой. Обычное течение слов внезапно становится воронкой, в которой исчезает логика. Одна строка не вытекает из другой. Но это не хаос. Это другая логика — не причинная, а звуковая, телесная, сновидческая и по-сновидчески она одновременно и полна смыслов, и не имеет их вовсе.
Это не игра, это язык, который вышел из-под повиновения Логосу. Язык, в котором смысл не отменяется, но постоянно отклоняется, ускользает и делает вид, что его и вовсе не было. Он живет и гибнет в каждом ритме.
Сюжет строится по принципу сновидческой смены фокусов. Гусь, жених, девицы, боги, ровесник — не персонажи, а голоса, тела, маски. Они сменяют друг друга, входят в стих, исчезают, оставляя за собой след чистой метафизики:
Гусь, который сначала казался комичным героем, становится глашатаем пустоты, утраты, исчезновения. Здесь Введенский достигает того, что можно было бы назвать онтологическим абсурдом — состоянием, когда само бытие звучит как сбой, как одна большая неполадка.
Все стихотворение — это столкновение желания (быть, любить, говорить) с невозможностью (понять, владеть, получить ответ):
я желаю удавиться — говорит жених, которому не дают пирога.
А боги, не давая ни пирога, ни смысла, произносят:
Здесь Введенский, как всегда, пугающе точен. Он называет искусство — не утешением, а тем, что приходит после конца чувства. После пустоты. После вынимания души. После того, как ничего нельзя уже помыслить.
И все же, сквозь этот обломочный и шутливо-бессмысленный текст проступает философия предельного: любви, смерти, абсурда и бессилия.
Закат — как общий итог. Как необратимый конец Логоса. И вместе с тем — начало языка, который остается.
Это один из моих любимых текстов Введенского и собрать этот текст невозможно. Но можно в нем побыть. Как в странной комнате, где все зыбко, все звучит, и все — на границе света и смысла.
А если бог говорит через ребенка?
Если через форму детского стишка-считалочки, которым и начинается «Ответ богам», сам бог говорит через ребенка. В этом случае он, бог, не становится менее могущественным. Он становится менее объяснимым. Он отказывается от грома, от закона, от четкости. Он говорит не как власть, а как внутренняя пульсация непонимания.
И в этом он не слабее. Он ближе. Потому что:
вопрос, заданный в виде бессвязного стишка, может быть честнее, чем богословский трактат.
Введенский, может быть, и не слышал бога, но он слышал тишину, похожую на речь ребенка, и пытался ею говорить.